» » МУСА ОЗДОЕВ. НЕДЕЖУРНЫЙ РАЗГОВОР
Информация к новости
  • Просмотров: 976
  • Добавлено: 2-12-2015, 20:12
2-12-2015, 20:12

МУСА ОЗДОЕВ. НЕДЕЖУРНЫЙ РАЗГОВОР

Категория: Интервью, № 11 ноябрь 2015

МУСА ОЗДОЕВ. НЕДЕЖУРНЫЙ РАЗГОВОРК счастью, дежурного интервью накануне юбилея, такого, знаете, когда мэтр с высоты прожитых лет снисходительно поругивает и учит жизни «подрастающее поколение», не получилось. Подведения итогов – тоже. 60 лет – что тут подытоживать (?!) – когда работы невпроворот, а планов еще больше. Впрочем, с ним всегда так – неожиданно, интересно и очень просто. Чванства, гордыни, спеси и высокомерия в Мусе Оздоеве никогда не было и нет. Даром, что заслуженный артист России и даже бывший министр культуры. Зато есть чувство собственного достоинства, честолюбие и упорство, а также бесконечная любовь к профессии и к искусству вообще. И отличное чувство юмора, которое и дает эту удивительную легкость общения.

– Вы – первый и единственный ингуш – артист балета, выпускник Московского академического хореографического училища (ныне – Московская академия хореографии), режиссер-постановщик классического и современного балета. То есть, с одной стороны, вы – ходячее опровержение стереотипа о том, что настоящим кавказским мужчинам в балете не место, а с другой – тот факт, что вы уже 40 лет «первый и единственный», этот же стереотип подтверждает. Почему ингушские, дагестанские, кабардинские и прочие кавказские юноши не идут в балет?

– Потому что профессия артиста – любого, не только балетного, непрестижная и неденежная! Я не верю, что таланты сами пробьются, им надо помогать, их надо оберегать! Не все становятся солистами, конкуренция в этой профессии жесточайшая, но уже по факту все выпускники лучшего в мире хореографического училища – профессионалы, «штучный товар». Во времена СССР им была гарантирована стабильная работа, неплохая зарплата, а со временем и какие-то преференции в виде квартиры, звания. Сейчас таких гарантий нет. Более того, позволить себе учить ребенка в Москве или Петербурге может далеко не каждая семья. И даже если может, то сто раз подумает, потому что его безопасность уже никто не гарантирует. Когда я учился, то воспитатели не просто следили за нами, они душу в нас вкладывали! Мы никогда не думали о том, кто какой национальности, кто откуда приехал, из какой семьи. И уж тем более не было всяких этих… ну… намеков про не ту ориентацию. Может, в Большом театре или еще где-то оно и было, но нас, детей, оберегали от всякой грязи.

– То есть, ваши родители отправили вас в Москву учиться со спокойным сердцем, и были уверены, что их сына ждет блестящее сценическое будущее?

– Все было намного проще. В столице Чечено-Ингушетии – Грозном, решили создать музыкальный театр, из Москвы приехала комиссия, чтобы набрать группу из 20 детей и отправить их учиться, пока строилось здание театра. Мы жили в Назрани, нас семеро у родителей, ни о какой сценической карьере для меня или кого-то из моих братьев и сестер родители не мечтали. Я ведь родился в Казахстане, в селе Урицкое Кустанайской области, где мои родители были в ссылке, как и все ингуши. Мне было два года, когда мы вернулись в Ингушетию, но не в родное село. В Казахстане отец работал комбайнером, накопленных денег хватило, чтобы купить домик в Назрани, где наша семья и осела. В интернат, где я учился, приехала эта самая комиссия, я и не понял, что это был за конкурс; говорят, встань так, повернись эдак, подними руки – я все сделал, прошел отбор и поехал учиться в Московское академическое хореографическое училище при Большом театре. Это было в 1968 году. Мы учились по ускоренной программе – шесть лет вместо восьми. Родители думали, что я буду учиться танцам Махмуда Эсамбаева. Сам факт того, что я прошел отбор и еду в Москву, был очень престижным, они мной гордились. И сам я далеко не сразу осознал, какой шанс мне выпал. Поначалу нам было неинтересно на спектаклях в Большом. Я с трудом представлял себе, зачем я здесь нахожусь, хотя учился неплохо, очень старался. Нам, детям 10-12 лет, оторванным от семьи, от привычной среды, многое было чуждо, на спектаклях в Большом поначалу было дико видеть, как нам казалось, раздетых балерин. И вот здесь было очень важно общее воспитание, которое нам давали, то, как нам прививали интерес к литературе, искусству, знакомили с мировой культурой. Я до сих пор благодарен своим воспитателям, я их всех помню!

Настоящий интерес к профессии ко мне пришел года за два до выпуска. Но не при виде спектакля – то же «Лебединое озеро» не вызывало абсолютно никакого пиетета, – а на открытых уроках в Большом театре, куда нас водили. Тогда блистал Васильев, Владимиров, приезжал из Ленинграда Барышников. Исходя из исполнителей, мне уже стали нравиться и спектакли – «Ромео и Джульетта», например, с Тибальдом–Ермолаевым, очень мощным, экспрессивным. Потом нас, детей, постепенно стали выводить на сцену в массовке, в том же «Щелкунчике». Помню, как впервые увидел Баланчина в 1972 году... Тогда я осознал, что хочу танцевать, что это мое. Хотя после 8 класса, приехав на каникулы, я сказал отцу, что не хочу возвращаться. Родители не очень понимали мою будущую профессию. Как-то по телевизору показывали «Спартак», я сказал родителям: «Смотрите, я тоже буду так танцевать!», – но они мне не очень-то поверили, они представить не могли, что туда, на сцену, в этот волшебный мир, можно попасть. Отец долго думал, возвращаться мне в училище или нет, в итоге решили, что мне надо доучиться последний год, а дальше самому определиться. 10 сентября я уехал. Сейчас я понимаю, что это был переломный момент в моей жизни.

– Родители видели вас на сцене? И почему вы не вернулись в Грозный, ведь как поступивший по национальной квоте, вы были обязаны отработать там по распределению?

– Из 20 человек, которых послали учиться, выпустились всего трое. Странно, что чиновники не учли такой момент, ведь никогда не бывает, что 20 человек поступили – и все 20 окончили. И дело не в том, что ребята не хотели учиться. В балете жесткие стандарты, в подростковом возрасте, когда идет половое созревание, формируется конституция тела – многие из тех, кто при поступлении имел прекрасные данные, увы, отсеиваются. Из 10 девушек до выпуска не дошел никто. У кавказских женщин от природы совершенно не балетный тип фигуры. И вот мы – я и два чеченца – вернулись со своими направлениями в Грозный, где нам сказали, что театра нет и работы, соответственно, тоже, но мы можем танцевать в ансамбле «Вайнах». Народные танцы меня тогда не привлекали, поэтому я получил «вольную» и уехал в Кишиневский театр оперы и балета. Туда приехало 20 человек с нашего курса, и мы сразу влились в труппу. Опять же – никакого национального деления не было! Мы все приехали как профессионалы, нам давали ведущие роли, мы активно гастролировали, были и в Москве. Да, провинциальный кишиневский театр мог выезжать на гастроли в столицу. Мы могли танцевать на сцене Большого театра! Это так важно для профессионального роста, жаль, что моим ребятам сейчас это недоступно. После таких гастролей в 1976-м меня пригласили солистом в театр оперы и балета в Баку. Театр считался довольно сильным, к тому же это было близко к дому, и я согласился. Сначала все складывалось хорошо, мне стали давать роли, я удачно сделал па-де-де из «Жизели», а потом произошел конфликт с ведущим солистом, который сказал руководству: «Или я – или Оздоев». Театр готовился к большим гастролям, на нем держался весь репертуар, поэтому уйти пришлось мне. В армию.

– Как в армию?! Я думала, что уж выпускники училища при Большом театре от армии освобождались! Два года в сапогах – это конец профессии!

– Сначала я получил бронь, но потом ее отобрали. Меня звал на работу Тбилисский театр – они видели «Жизель», но когда я остался без брони с повесткой на руках, они ничего не могли сделать. Я прошел отбор в ансамбль Бакинского округа ПВО и отправился служить, из Тбилиси мне обещали прислать вызов. Но уже учебка закончилась, присяга прошла, а вызова все не было. Меня отправили на остров на Каспии – в хорошую погоду оттуда были видны огни Баку. Но хорошая погода там была редко. Я бы так и ждал там вызова все два года, если бы не счастливый случай: среди солдат оказался бакинец, который тоже прошел отбор в ансамбль. А он был из очень интеллигентной уважаемой семьи, его отец – крупный ученый, имел большие связи, вот он и замолвил за меня словечко. И отправили нас обоих в ансамбль. Это была совсем другая жизнь! Почти вольная, мы даже могли выходить в город. С ансамблем я объездил весь юг СССР! Он гастролировал чаще, чем любой театр, где я работал. Мы выступали в солдатских клубах, а то и в казармах. Я до сих пор считаю, что солдаты – самые благодарные зрители! После армии я решил уйти из балета и поехал поступать на юрфак МГУ.

– Ничего себе поворот! А вообще, если бы не сложилось с балетом, кем бы вы стали?

– Я почти отлично учился по всем предметам, но больше всего мне нравилась математика и вообще точные науки. По алгебре и геометрии у меня никогда не было даже текущих «троек». Кстати, геометрия и хорошее пространственное мышление мне очень пригодились, когда я стал постановщиком – я вижу «рисунок» танца. Будучи в армии, я окончил вечернюю школу, так что у меня был не только диплом о среднем профессиональном образовании из училища, но и обычный аттестат. Я объявил родителям, что ухожу из балета, и поехал поступать в МГУ. И на собеседовании секретарь приемной комиссии, а потом и профессор стали меня уговаривать забрать документы. Они говорили, что у меня такая редкая, уникальная, интересная профессия, что моя артистическая карьера еще впереди, а юриспруденция – это скучные бумажки, которые, если мне так уж хочется, могу начать перебирать уже после того, как уйду на пенсию в балете. В общем, я их послушался и уехал работать во Владикавказский театр.

– Спасибо профессору-юристу из МГУ! Когда исполнительская карьера складывается удачно, не все артисты могут поймать тот момент, когда надо уходить со сцены, понять, что уходить нужно именно сейчас, на взлете. Вам тяжело было расставаться со сценой, как вы преодолевали трудности переходного периода?

– Так получилось, что, где бы я ни работал, я танцевал ведущие партии. Я стремился выбиться, быть лучшим, чтобы меня оценили не только в театре, но и в моем народе. В 1992 году во время осетино-ингушского конфликта была разграблена моя квартира во Владикавказе. По сути, я потерял все, что заработал за 20 лет, но я был настолько погружен в работу, находился в таком творческом запале, что почти безболезненно пережил это. Единственное, о чем жалею до сих пор, так это о пропавшей библиотеке. Книги я привозил отовсюду, там были и прекрасные современные издания, и антикварная литература – всего 6000 томов. Но в любом случае, это восполнимая потеря. Главное, что с моими родными ничего не случилось, это ведь было страшное время. Нам просто повезло, что мы тогда находились в Перми. «Пермский период» моей жизни был очень плодотворным. Публика ходила в театр «на Оздоева». В 1993 году я стал лауреатом Парижского международного конкурса джазового, современного и классического танца им. Волынина, в 1996 – получил звание заслуженного артиста России. А в 1997 я последний раз вышел на сцену как исполнитель на своем прощальном творческом вечере. Было мучительно понимать, что пора уходить, когда тело еще танцует. Отвлекся за счет того, что стал много работать как постановщик, появился спрос на меня в этом качестве. Первые постановочные опыты у меня были еще в Осетии, их увидела Галина Шаховская – выдающаяся советская танцовщица и хореограф, и посоветовала мне поступать в ГИТИС, что я и сделал. За 1996–2000 гг. я поставил в театре «Камерный балет», директором и художественным руководителем которого был, несколько спектаклей, в том числе «Болеро» Равеля, 14 шоу-программ. Это было время поисков. Я люблю синтезировать: работал с драматическим театром, цирком, театром моды. Я не боюсь поставить драматический спектакль или написать либретто, я знаю, как это нужно сделать. Тогда же, в «пермский период» моей жизни, была возможность поработать за границей. Приглашали в Германию. Я уже собрался ехать, причем не столько из-за материальной выгоды, сколько для того, чтобы получить какую-то творческую подпитку. Но тут Руслан Аушев предложил мне стать министром культуры Ингушетии, то есть появилась возможность поработать на родине, принести пользу своему народу. Так начался мой «чиновничий период».

– И как вам с вашей неутомимостью, жаждой деятельности, творческими амбициями, работалось в министерском кабинете?

– А я не сидел в кабинете! Я пытался пробудить театры, ездил по школам, отбирал одаренных детей, чтобы послать их учиться, занимался ансамблями. Поставил под открытым небом, у старинных башен спектакль «Посвящение в мужчины» по народным легендам и сказаниям. Когда я еще танцевал, у меня было желание сделать что-нибудь кавказское, соединяющее в себе национальную, современную и академическую хореографию, народную музыку. Поэтому я так ухватился за предложение поработать в Дагестане, здесь у меня появилась возможность осуществить давний замысел.

– В Дагестане вы уже 12 лет: все началось в 2003 с приглашения поставить балет «Горянка» к юбилею Расула Гамзатова, потом было еще несколько удачных постановок в разных театрах, ваш «Солнечный диск» в Лакском я помню до сих пор. Последние 8 лет вы руководите балетной труппой Дагестанского театра оперы и балета, преподаете в Колледже культуры, то есть осели в Махачкале довольно плотно. Вы вообще планировали тут остаться, принимая первое приглашение 12 лет назад? Вам интересно здесь работать?

– Я начинал с большим запалом, мне интересно было работать на перспективу, я действительно думал, что смогу создать кавказский балет и вывести его на большую сцену – как минимум общероссийскую. Сделать один хороший спектакль несложно, когда на него дают деньги, собирают людей, подтягивают все ресурсы. Так было с «Горянкой», потому что это был юбилей Гамзатова. Создать балетный репертуар театра практически с нуля – задача иного порядка.

– Но вы ее решили! Из обычных мальчиков и девочек, которые просто любили танцевать, вы вырастили настоящих артистов, публика ходит на спектакли Оздоева, а что дальше?

– А дальше, как я надеялся, будет поддержка руководства республики в том, чтобы коллектив мог гастролировать, чтобы талантливых детей посылали учиться, а молодым артистам платили за их труд хорошие деньги. Выходя из театра, артист должен нести себя с достоинством, а не бегать в поисках халтуры, чтобы детям одежду к зиме купить. Это я не преувеличиваю, а рассказываю про жизнь своих артистов. Но самое обидное то, что, когда нужно выступать на мероприятиях в республике, – нас срочно мобилизуют, и мы выкладываемся по полной. А когда организуется выступление такого же уровня, скажем, в Москве, участвовать в нем приглашают столичных артистов. Это же несправедливо! Ведь и наши ребята – профессионалы! И они это доказали, выступив, например, на Днях Ингушетии в Москве.

– А ингушские артисты не обиделись, что позвали дагестанцев?

– В Ингушетии нет артистов балета, нет такого театра, поэтому мы никого не обидели. То выступление солистов Дагестанского театра оперы и балета было высоко оценено руководством Республики Ингушетия: четверо ребят получили звания заслуженных артистов Ингушетии.

– Да, со званиями тогда весело получилось, очень это было неожиданно для нашего министерства культуры.

– Главное, что ребята получили то, что заслужили. Надо давать звания молодым, это вдохновляет, подстегивает. Когда я приехал, многие говорили, зачем ты так стараешься, нервничаешь, суетишься, все равно ведь уедешь. Да, я мог в Пермь вернуться, еще куда-то поехать работать в театр с четкой иерархией, сложившимся репертуаром. Но хотелось быть ближе к дому. С Дагестанским театром оперы и балета пройден большой путь, я поставил здесь 11 спектаклей, 9 из них сейчас в репертуаре. А всего за эти годы я участвовал в работе над 26 постановками в разных театрах Дагестана. Так что я здесь действительно плотно осел, корни пустил, можно сказать (смеется). Сейчас я бы уже не взялся за такую работу.

– Потому что 60 лет – солидный возраст? Вас эта цифра вообще пугает?

– Нет, не пугает, я никогда не следил за возрастом. Дни рождения не люблю, считаю, что люди должны встречаться, когда им интересно, а не раз в году. Зачем думать о возрасте, работать надо, детей воспитывать.

– Кстати о детях, которых у вас, насколько мне известно, четверо. Кто-нибудь из них занимается искусством?

– Старшая из дочерей окончила музыкальную школу при Санкт-Петербургской консерватории. Сейчас учится в Институте искусств в Нальчике, уже понятно, что музыка – ее профессия. Она пианистка и гобоистка. А сыновья от искусства далеки: старший работает юристом в Москве, заканчивает аспирантуру в Плехановском институте, младший – студент-экономист. Кем бы ни стали мои дети, главное, чтобы они занимались любимым делом. Конечно, мне было бы приятно видеть их в искусстве, но тут все зависит не от моего и даже не от их желания, а от природы. В Перми можно было отдать сына в хореографическое училище, но я видел, что у него нет данных. Это самое страшное, когда человек ломает себя, мне бы не хотелось, чтобы это случилось с моими детьми. Младшей дочери 12 лет, профессию она еще не выбрала, ей пока интересно все и сразу.

– Вашу семью можно назвать традиционной ингушской семьей, дети, например, знают ингушский язык?

– Да, конечно, все знают и язык, и историю своего народа. Я сам воспитан на русской культуре, за что еще раз спасибо моим педагогам, но горжусь тем, что я ингуш. У нас современная российская семья, мы стараемся дать детям хорошее образование, знакомим с лучшими достижениями мировой культуры, не забывая при этом о культуре нашего маленького народа.

– Какие премьеры ждут нас в этом сезоне, что вы подарите себе и своим зрителям? Кстати, в последние годы публика стала намного активнее к вам ходить, поздравляю!

– Да, публика наконец-то пошла, и это при совершенно ничтожной рекламе! Раньше хотя бы афиши по городу висели, а сейчас только баннер у театра. И каждый раз находятся люди, которые после спектакля говорят: «А мы и не знали, что у нас есть такой театр», – обидно, ведь театру почти 20 лет! Сейчас в работе два одноактных балета: уже репетируем «Тамару», отдавая дань Лермонтову и Баланчину; и приступаем к хореографической драме на музыку Магомеда Гусейнова под рабочим названием «Просветление». Проблем много и главная, как всегда, кадры: в этом сезоне балетная труппа лишается сразу восьми артистов. Несколько девочек уходят в декрет – это просто катастрофа какая-то! (смеется) Раньше было наоборот – мальчиков не хватало. Да и сейчас вот некоторые ребята уволились, другие сообщили, что уйдут после Нового года. Опять же, повторю, удержать их в театре можно, если платить хорошую зарплату. Балет – высокое искусство, требующее больших вложений, без постоянного государственного внимания и поддержки нам не выжить.



Автор: ВЛАДА БЕСАРАБ

Оценить статью

Метки к статье: Дагестан, Дагестанцы, Журнал Дагестан, Влада Бесараб

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

Добавление комментария

Имя:*
E-Mail:
Комментарий:
Полужирный Наклонный текст Подчеркнутый текст Зачеркнутый текст | Выравнивание по левому краю По центру Выравнивание по правому краю | Вставка смайликов Вставка ссылкиВставка защищенной ссылки Выбор цвета | Скрытый текст Вставка цитаты Преобразовать выбранный текст из транслитерации в кириллицу Вставка спойлера
Введите два слова, показанных на изображении: *

О НАС

Журнал "Дагестан"


Выходит с августа 2012 года.
Периодичность - 12 раз в год.
Учредитель:
Министерство печати и информации РД.
Главный редактор Магомед БИСАВАЛИЕВ
Адрес редакции:
367000, г. Махачкала, ул. Буйнакского, 4, 2-этаж.
Телефон:67-02-08
E-mail: dagjur@mail.ru
^