» » ИСПОВЕДЬ, КАК ПРЕДИСЛОВИЕ
Информация к новости
  • Просмотров: 1142
  • Добавлено: 2-12-2015, 20:49
2-12-2015, 20:49

ИСПОВЕДЬ, КАК ПРЕДИСЛОВИЕ

Категория: Литература, № 11 ноябрь 2015

1.

 

ИСПОВЕДЬ, КАК ПРЕДИСЛОВИЕПисать предисловие к своим произведениям – это очень сложное дело. Говорить о себе, рассказывать о судьбе и своем пути непросто. Нужно найти самые искренние слова, что не отличаются от тех слов, которыми написаны твои стихи – плоды бессонных ночей и беспокойных (не только беспокойных, но иногда и счастливых) дней.

Великий Есенин, поэт беспредельной честности и глубокой человеческой ясности, сказал: «Моя автобиография – в моих стихах».

В этом вся суть любого творчества, поэтического особенно. «Но есть еще океан», – как говорил Александр Блок. И этот океан – тайна небес, это судьба.

Еще раньше Блок писал: «Я думаю, мы более уже не вправе сомневаться в том, что великие произведения искусства выбираются историей лишь из числа произведений «исповеднического» характера. Только то, что было исповедью писателя, только то создание, в котором он сжег себя дотла… Только оно может стать великим».

Я не искал и не ищу себе места среди великих, но эти слова классика, в какой-то степени, относятся и ко мне: всегда думал – как писал, всегда писал – как думал, хотя иногда ум мешал сердцу, а иногда и сердце мешало уму.

Таково было мое время, а времена, как известно, не выбирают. Плохое для поэтов время всегда становится замечательным временем для поэзии – когда поэты пишут стихи без оглядки на власть, без надежды на славу, ведь им нужен не успех, а победа, и, прежде всего, победа над самим собой. Эта победа приходит тогда, когда поэт начинает слышать звуки, «которых не слышит никто», по выражению Николая Рубцова – еще одного великого страдальца.

Поэт всегда стоит на перепутье: перед ним – вольность, жертвенность и исповедальность. Именно они делают его земную дорогу поэтическим путем.

Но, как бы то ни было, я согласен со словами Роберта Фроста: «Мне всегда неловко говорить: «Я поэт». Это ведь все равно, что сказать о себе: «Я – хороший человек».

Поэзия – это Божий дар и больше ничего. Остальное – приложение к нему.

Поэт живет внутри своих стихов, открывая потайные двери в тот мир, где воссоздается новая жизнь, воплощаясь там лучше, чище и выше, чем в самой земной жизни.

 

2.

Родился я в селении Гонода Гунибского района Дагестана – среди вершин, в сердце Страны гор в буквальном смысле. Год моего рождения 1955, 13 ноября. Но в паспорте написано, что я родился в 1956 году 8 января.

«Почему так получилось?» – спросите вы и будете правы. У нас в аулах секретари сельских советов были людьми не шибко грамотными. Когда отец пошел за свидетельством о моем рождении, ему его выдали 8 января 1956 года, этот же день и записали, как день моего рождения. Это я выяснил потом, заглянув в книгу регистрации тех лет. Как бы ни было, никогда 8 января день своего рождения я не отмечал, и по паспорту не жил.

Детство мое прошло в горном ауле. Здесь я окончил среднюю школу. Учился я всегда отлично, шел на золотую медаль, но из-за интриг в Министерстве просвещения (и тогда ждали взяток) медаль я не получил, хотя это не помешало мне сразу после школы поступить в Литературный институт им. М. Горького в Москве.

Школу свою я всегда вспоминаю с большим уважением, учителей своих я очень любил, да и они меня любили. С детства я много читал, и библиотека была для меня самим дорогим местом, а книга – другом. Читал я хаотично и бессистемно – классиков, современников, случайные, нужные и ненужные книги.

Родители мои – простые горцы. Дома не было библиотеки, но у отца всегда были книги аварских классиков Али-Гаджи из Инхо, Махмуда из Кахаб-Росо, Гамзата Цадасы. Он многие стихи этих поэтов знал наизусть. У него была такая привычка: встретив на улице односельчанина или односельчанку, он мог их остановить и во весь голос продекламировать им что-нибудь из аварской классической поэзии.

Отец много времени проводил вне дома – в горах, ухаживая за овцами, перегоняя их с гор на равнину, с равнины в горы – зимой и летом. Поэтому, наедине с самим собой, он читал книги аварских поэтов и хорошо знал их стихи.

Однажды, я был тогда учеником шестого класса, отец попросил меня присмотреть за отарой, пока он поедет на соболезнование в соседний аул. Я обрадовался такому доверию и, взяв с собой том «Войны и мира» Л. Толстого, пошел выполнять поручение отца. День был летний, погожий, ясный, солнечный. Я погнал отару на пастбище и, устроившись в тени высокой скалы, начал читать. Книга меня так захватила, что я забыл, где я, зачем я?.. Когда пришел в себя, оглянулся вокруг, а отцовской отары и след простыл. И стал я бегать в поисках её... Еле-еле собрал половину, а остальные овцы разбрелись по чужим пастбищам, и хозяева их «арестовали» до возвращения моего отца. Когда отец вернулся, он всё понял и сказал:

– Хорошо, что тебе можно хоть книгу доверить… С тех пор я доверяю книге, и книга доверяет мне.

Будучи десятиклассником, я послал в Литературный институт свои подстрочники, не думая, что пройду творческий конкурс. Каково же было мое удивление, когда мне в горский аул из Москвы прислали ответ, что я прошел конкурс и допущен к экзаменам.

Надо тут уточнить одну деталь. В Литературный институт принимали только после двухгодичного стажа работы, который требовали в целях познания жизни и труда. Считалось, что пишущему человеку такая практика нужна, чтобы у него появился жизненный опыт, темы, о которых он будет писать. У меня, десятиклассника, конечно, такого стажа не было. И я это скрыл от комиссии.

Получив аттестат с одной четверкой по математике, которую поставили мне в Министерстве просвещения по надуманному поводу (до сих пор помню их объяснения о том, что якобы я пропустил в решении задачи – «а» не равно «нулю» – и поэтому мне полагается четверка, а я спорил и говорил, что если бы я это не подразумевал, то дальнейший ход задачи был бы неправильным), отдалившую меня от золотой медали (серебряные тогда были отменены), я поехал в Москву поступать в Литинститут.

Горский мальчик, несколько раз побывавший в Махачкале – столице Дагестана… почти минуя Махачкалу, я отправился в Москву. До сих пор меня не покидает то великое удивление, которое подарила мне, горскому парню, Москва, и поэтому я Москву люблю, как первую любовь, как город моей молодости и счастья. Я никогда на Москву не обижался, хотя она в последние годы стала богатой и злой. Москва есть Москва. Годы, проведенные в Москве, были лучшими годами. Это к слову.

Итак, Тверской бульвар, 25. Литинститут. Идет собеседование перед экзаменами. За большим столом сидят члены комиссии во главе с ректором Владимиром Федоровичем Пименовым.

Захожу. Робко стою. И вдруг голос ректора:

– Молодой человек, вы зачем приехали? Оказывается, у вас нет стажа работы, а мы без стажа не принимаем. Вы что, не до конца читали правила приема?

Молчу. Думаю: «Прощай Литинститут».

В это время слышу другой голос (он оказался голосом моего незабвенного учителя Александра Михайлова):

– Владимир Федорович, этого молодого человека для своего семинара выбрал я, под свою ответственность, он – горец, у них с детства привыкли работать, это можно считать стажем. Литинститут ему необходим, в этом я убежден.

Так мой учитель спас меня в первый раз, а потом он это делал еще очень много раз.

Ректор отрезал:

– Если на отлично не сдашь экзамены, будешь идти вторым эшелоном.

Слава Богу, я сдал экзамены и поступил. Учеба в Литинституте – особая статья в жизни каждого его выпускника.

Думаю, что таких замечательных, творческих, свободных в несвободной стране, искренних и истинных преподавателей не было ни в одном вузе советской державы. Каждый из них был личностью, мастером своего предмета, а, значит, и своего дела.

Никогда не забуду моих учителей по русскому языку (Царство им Небесное) Лигию Григорьевну Шипош и Нину Васильевну Федорову. У нас первой парой был русский язык, а было нас несколько человек из национальных республик: Валерия Гросу из Молдавии, Мурад Мухаммад Дост из Узбекистана, Гюзель из Алтая, Эгемберды Эрматов из Киргизии, Чапиньш из Прибалтики и я из Дагестана.

Лигия Григорьевна и Нина Васильевна приходили на урок с термосами и бутербродами. И перед началом урока говорили:

– Деточки, вы, наверное, не успели позавтракать. Давайте, сначала попьем чай с бутербродами, а потом приступим к уроку.

Вот так. Расскажешь кому сегодня – не поверят. Вот такое было отношение к нам, студентам, которые находились вдали от своей малой родины, но были сыновьями Большой Родины. Разве можно такое забыть? Такая была страна, такая была Москва.

Литинститут… Абсолютно прав был Юрий Кузнецов, то же самое я могу сказать и о себе: «В моей жизни Литературный институт оказался тем самым рычагом, которым, по Архимеду, можно повернуть мир. Благодаря ему я перевернул свою судьбу. Надеюсь, в лучшую сторону. Все, кто учится в этом институте, ведут очарованную жизнь. Давно замечено, заколдованной жизнью живет большая категория людей: влюбленные, игроки, дети, сумасшедшие, выскочки и, разумеется, поэты. Колдовство я почуял уже во время вступительных экзаменов».

Конечно, самым главным человеком для меня в Литинституте был мой учитель, руководитель нашего поэтического семинара, замечательный критик и человек Александр Алексеевич Михайлов – тот самый, который спас меня при собеседовании. Обсуждения на семинаре были буйные, бескомпромиссные. Мы не щадили друг друга – ни друзей, ни недругов.

Национальные поэты представляли для обсуждения на семинаре подстрочники, но к ним не бывало никакого снисхождения: прорываясь к смыслу через дебри подстрочных переводов, довольно четко определяли – есть в этих стихах поэзия или нет. О нашем семинаре очень верно сказал один из лучших преподавателей Литинститута, блестящий знаток русской и мировой поэзии, неповторимый Владимир Павлович Смирнов, ставший мне старшим другом, им он остается до сих пор.

«Я помню семинар А.А. Михайлова. Чем этот семинар в продолжение долгих лет отличался? Тем, что там под одной крышей могли находиться люди традиционалистского толка и авангардно-модернистского. И Михайлов умел развить в должном направлении и те, и другие задатки, не подавляя их. Умение поддержать и развить то, что присутствует в даровании того или иного человека, это было одной из сильных сторон руководителей творческих семинаров. Не перекраивать на свой лад индивидуальность студента, а развить то, что ему присуще».

Верность этих слов я почувствовал на себе. В Москву я приехал с чистыми родниковыми стихами гор. Но на второй год обучения, сам того не замечая, попал под влияние модных тогда эстрадных поэтов – хотелось побыстрее популярности и славы. И вот идет обсуждение моих стихов на втором курсе. Стихи так себе, ничего особенного – ни лучше, ни хуже, чем у других. Семинаристы бурно обсуждают их: кто-то хвалит, кто-то ругает. Даже Галина Ивановна Седых, помощник Михайлова, несколько добрых слов уже сказала.

Но тут слово взял А. Михайлов. Он не оставил камня на камне от моих стихов. Сказал о подражательности, о вторичности, о потере индивидуальности, о попрании традиций и т.д. Был зимний день. Шёл великий московский снег. Я покинул семинар, битый любимым учителем. Брёл по улицам Москвы, ничего не видя и никого не замечая.

Довольно долго я бродил по городу и лишь поздно вечером дошел до нашего общежития. Там меня встретила наша вахтерша, доброй души человек – тётя Шура. Она сказала:

– Несколько раз на вахту звонил Михайлов. Он спрашивал тебя, когда бы ты ни пришел, просил обязательно ему перезвонить.

Тут же я набрал номер учителя. Он взял трубку и, узнав мой голос, сказал: «Ну, что, получил? Заслуженно получил. Брось заниматься ерундой, вернись к себе, к родине, к истокам. И все будет хорошо». После этого случая он ни разу не обсуждал мои стихи на семинаре, не прочитав прежде их сам. Диплом я защитил на «отлично».

 

3.

Детство мое прошло в ауле Гонода, что находится у подножья величественной Седло-горы, которая как маяк видна из разных районов Нагорного Дагестана. Вокруг моего аула – горы и скалы, а сам аул лежит, как бы в их ладонях, окруженный лесами и лугами. Я люблю Седло-гору. Она научила меня понимать природу и погоду. Сама Седло-гора никогда не менялась, как природа, а погоду умела предсказывать. Седло-гора была барометром, определяющим погоду на все дни. С утра посмотришь на нее и узнаешь, какая будет погода. И дождь, и снег, и тучи, и лучи солнца, и тень, и свет – это все на Седло-горе имеет свое значение, через них определяется поведение погоды и вечность природы. Но самое любимое мое место в ауле находилось, конечно, там, где раскинулась березовая роща. Наши березы немного похожи на плакучие ивы, их косы ниспадают с плеч в невероятной красоте. В тени берез, в летнюю жару, читал я стихи всех поэтов вслух, прислушиваясь к музыке, ловя звук и ритм. И никто мне не мешал.

Березы сами – как стихи, и они всегда радуются стихам, недаром же поэты сравнивают их с девушками-красавицами. За аулом – сосновый лес, внизу течет Аварское Койсу. Много времени мы проводили у реки, купались, рыбу ловили, устраивали набеги на общественные сады.

Мы были так воспитаны, что нельзя врать, красть, предавать; и, когда лезли в колхозный сад, непременно снимали пионерский галстук или прятали комсомольский значок. Стыдно было в них собирать урожай в чужом саду, хотя сад был общественный и принадлежал всему аулу. Сейчас таких садов нет. Сейчас всё частное. Может быть, это и лучше, но тогда, мне кажется, люди были щедрее и добрее, да и мы были воспитаны по горским законам, в духе сельского годекана и аульской улицы.

Книги я читал в разных местах: то на камне, то под скалой, то в пещере, то у реки, то у родника, то в лесу, то в саду. Самое главное – всегда, где бы я ни был, со мною была книга. Лежишь в расщелине скалы, идет дождь, и ему не добраться до тебя, а ты читаешь книгу – так сладко, так приятно, так радостно и солнечно в груди. Незабываемое ощущение открытия мира, стран, народов и вместе с тем единения с природой. Наши учителя были настоящими учителями. Сейчас я понимаю, что именно так надо было нас учить, чтобы мы – горские мальчики и девочки, говорившие на русском языке в ауле только лишь с учителями в школе, сдавали экзамены и поступали без всякого блата в столичные вузы в Москве и в других городах. Это, действительно, было образование – общее и личное. Не чета нынешнему – компьютерно-беглому, ЕГЭэстичному.

До сих пор помню наизусть стихи русских и аварских поэтов, выученные в школе, а наизусть мы учили тогда много – почти всех классиков.

Иногда отец брал меня с собой в горы, на летнее пастбище. Незабываемое зрелище – лежишь под буркой на вершине горы и смотришь на небо, а там: звезды, звезды, звезды. Прямо, по-лермонтовски: «И звезда с звездою говорит». Это потом я услышал выражение про «звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас», которое свидетельствуют том, что поэзия никогда не умрет.

С детства я видел поэзию везде: в роднике, в речке, в горах, в аулах, приютившихся на скалах, в орлах, парящих в небе, в ласточке, щебечущей по весне, в подснежнике, горящем, как свеча на снегу, самое главное, в простых людях – горцах, чья тяжелая жизнь становилась легче от песни. Где вы, где вы, аульские свадьбы? Старинные наряды, песни, танцы делали людей счастливыми и настоящими. Была какая-то общая радость, счастье, судьба, хотя жили не так материально обеспеченно, как сейчас, но духовная жизнь была богатой и разнообразной. Приезд кунака приравнивался к свадьбе. Делили вместе и радость, и беду.

И еще. Детство – это страна твоего родного, молочного языка, как называют его аварцы. Страна сказок, притч, афоризмов, пословиц и поговорок. Детство – это воспитатель твоего языка. Лишь народный язык аула может создать поэта и его поэтический мир, если в нем есть Божий дар. Поэтому до сих пор, где бы я не находился, до меня долетают сладкие звуки аварской речи из родного аула, они будят спящие воспоминания и именно они дают новую жизнь поэтической строке. А поэзия, как известно, непереводима, родному языку верна и живет только внутри языка. Поэтому, прежде всего, мы поэты аула. Так что, перефразируя французов можно сказать: «Дагестанские поэты рождаются в ауле, а умирают в Махачкале». Как бы ни было грустно, но это так. Ну, что поделать? Недаром же Дагестан называют не только Страной гор и горой языков, но еще и страной поэтов.

 

4.

Литературный институт для меня стал тем же, чем стало для Пушкина Царское Село. Помните: «Отечество нам Царское Село». Литинститут давал не только хорошие знания тем, кто хотел их получить, но и дарил большую дружбу с поэтами всех республик Советского Союза. Может быть, это общение значило даже больше, чем учеба. В конце концов, учеба зависела только от самого человека: хочешь – учись, хочешь – не учись. Некоторые дагестанцы, как приехали, так и уехали, ничего не приобретя, хотя и провели пять лет в стенах замечательного Литинститута. Они считали свои бездарные стихи выдающимся явлением в литературе и не интересовались ни русской, ни мировой литературой.

Вспоминаю такой случай. Один дагестанский стихоплет учился в Литинституте очень долго. Он был заочником. Никак не мог сдать экзамены, и его всё время оставляли на второй и третий год. Но, в конце концов, с горем пополам он добрался до защиты диплома. Однако оставался один хвост – литература Серебряного века. Экзамен должен был принимать мой друг Владимир Павлович Смирнов. А я в это время, по стечению обстоятельств, жил в Москве. Вот звонит мне этот неудачник-поэт и просит:

– У меня один экзамен не сдан. Принимает его твой друг Смирнов. Приходи в институт. Попроси его поставить мне оценку, он ни в какую не соглашается это сделать.

Что делать?.. Я пришел. Нашел Смирнова. Он принимал экзамен. Увидев меня, Владимир Павлович вышел из аудитории. Я сказал, что надо помочь одному человеку и назвал фамилию. Смирнов улыбнулся и сказал:

– Подождите, я закончу и мы поговорим.

Вскоре он вышел из аудитории.

– Ну, что же, – говорит, – я буду твоим ассистентом, а экзамен принимать будешь ты. Если ты поставишь ему оценку, я подпишусь. Разложил билеты. Этот «поэт» взял один из них. Замечательный билет: «И.А. Бунин. Повести». Лучшего билета и придумать-то невозможно. Держит в руках билет и молчит. Мы со Смирновым ждем. А он молчит. И вдруг заговорил:

– Бунин. Повести. Бунин. Повести…

– Что за повести? – спрашивает Смирнов.

Экзаменуемый опять молчит. Я не выдержал и на аварском языке подсказываю:

– У Бунина есть повесть «Деревня», рассказывай о ней. Дело в том, что на аварском языке и деревню, и село, и аул обозначает одно слово «росу».

Наш студент после долгой паузы вымолвил:

– Да, я прочел повесть Бунина «Аул».

Смирнов все понял и чуть не упал со стула от хохота. Спрашивает меня:

– Ну, как? Ставишь ему положительную оценку?

А я отвечаю:

– Нет, не могу! Не простит меня великий Бунин, если я поставлю за этот позор хорошую оценку.

– Тогда, – сказал Смирнов мне, – за твою честность я поставлю ему тройку.

Вот так учились некоторые наши земляки. Один из них, выйдя с госэкзамена в коридор, сказал своим однокурсникам по Литинституту:

– Оказывается, Пушкин – хороший поэт, его роман «Евгений Онегин», говорят, гениальный роман.

Об этом он, бедный, узнал на госэкзамене, когда не смог ответить на вопрос о романе А.С. Пушкина «Евгений Онегин».

Я приехал учиться, и учился. В предисловии «Его призвание» к моей первой книге стихов на русском языке «Строка», которая вышла в издательстве «Современник» в 1983 году, мой учитель Александр Михайлов писал: «В течение пяти лет учебы в Литературном институте имени А.М. Горького Магомед Ахмедов был моим «семинаристом». Совсем юным человеком пришел этот аварец ко мне в семинар на первом курсе, где, по литинститутской традиции, собрались стихотворцы нескольких национальностей. Это был довольно пестрый, весьма неровный по способностям студентов семинар, но несколько человек к исходу второго года обучения заметно выделились, подтверждая свое право на поэтическое творчество. Среди них был Магомед Ахмедов.

За почти два десятилетия работы в Литературном институте я, пожалуй, и не припомню студента, который бы с такой трогательной добросовестностью относился к своему статуту, к своим обязанностям. Что греха таить, студенты Литературного института не всегда образцово относятся к занятиям. Магомед, я помню, опаздывая на один день в институт после каникул из-за самолета, прислал две телеграммы: одну – в учебную часть, другую – руководителю творческого семинара. Объяснял причину опоздания, извинялся.

Это свойство не было педантизмом примерного ученика, хотя Ахмедов пришел в институт учиться. Он с жадностью набросился на книги, он не пропускал ни одной лекции, он хотел много знать; и это резко отличало его от тех юных невежд, которые свое невежество объясняли природной гениальностью, которая-де не нуждается в приобретенной культуре и знаниях, которой-де они только мешают проявиться. Надо ли говорить, что никого из таких «гениев» не видно в литературе!..

Совершенствуя знание русского языка, активно участвуя в работе семинара, в обсуждении творческих работ своих товарищей, Магомед в то же время постоянно работал творчески. Он писал не то чтобы много, но, еще раз повторю, постоянно, то есть не позволял себе расслабиться, делать большие паузы. Ведь для молодого стихотворца особенно важна система в работе. Важна – и потому, что он переполнен свежими впечатлениями, и ему необходимо серьезно заявить о себе, и потому, что также необходимо наращивать поэтический костяк, развивать профессиональное умение, мастерство. Магомед Ахмедов понял это сразу, и он работал много, делая упор не на количестве, а на качестве стиха, идя не вширь, а вглубь.

Мне нравилось тогда и нравится сейчас, когда молодой поэт обретает творческую самостоятельность, – серьезность его намерений, его поэтических амбиций. Имея перед собой в аварской поэзии прекрасные образцы, он уходит от ученичества, от пребывания на запятках, он торит свой путь.

Конечно, нравственная и эстетическая позиции его еще не вполне четки, они еще нащупываются, но ориентир взят верный. И если поэт, вообразив себя, свою жизнь залом ожидания, который заполняют тысячи судеб, сумеет разобраться в людском сонме, сумеет извлечь из него драгоценные крупицы людского опыта, переплавить его в собственной душе, то все это может воплотиться в поэтических образцах высокой пробы, возможностей творческих для этого у Магомеда хватит.

Магомед Ахмедов наследует богатые гуманистические традиции поэзии Востока, рядом с ним высится пик Расула Гамзатова. Молодой поэт, с уважением, но без робости, оглядываясь на него, на прошлое своего народа и его культуру, смотрит также и окрест, осваивает духовные ценности других народов, и душа его открыта новым впечатлениям. Оттого и книга Магомеда Ахмедова пронизана токами современности. Это книга молодого человека, который живет в сложном, трагическом и прекрасном мире, живет среди людей, которых он хочет сделать счастливыми. Жизнь для людей, жизнь в поэзии – его призвание».

 

5.

После окончания Литературного института я приехал в Махачкалу и стал работать в Дагестанском книжном издательстве. Мне посчастливилось быть редактором двух замечательных книг: «Избранное» Магомеда Сулиманова и «Учитель и ученик» Омар-Гаджи Шахтаманова.

С Магомедом Сулимановым и Омар-Гаджи Шахтамановым я был знаком со школьных лет, и они оставили в моей душе глубокий человеческий и поэтический след. Это были неповторимые личности. Я вспоминаю первую встречу с ними. Мы – юные поэты-школьники, я и Гаджи Ибранов, приехали в Махачкалу показать свои стихи. Пришли в Союз писателей очень рано, но он был закрыт. Мы ждали у дверей. Вдруг показались они – Сулиманов и Шахтаманов. Я их узнал по фотографиям, напечатанным в их книгах. Тогда мы читали все, что издавали на аварском языке, и каждая книга была большой радостью, а сами писатели казались, действительно, небожителями. И вот они подошли к нам: Шахтаманов в папахе – похожий на Печорина, и Сулиманов в шляпе – напоминающий Евгения Онегина. Я знал и читал поэмы М.Ю. Лермонтова в переводах О.-Г. Шахтаманова и «Евгения Онегина» А.С. Пушкина – в переводе Магомеда Сулиманова. Это было потрясение. Какой аварский язык, какая поэтичность! Будто это были не переводные произведения, а стихи, написанные на аварском языке. Знал я и их творчество. Они оба были блестящими поэтами.

Шахтаманов взглянул на нас. Я сделал шаг навстречу, а Ибранов остался на месте.

– Вы откуда, юноши, – спросил Шахтаманов.

Я ответил на аварском.

– Зачем приехали? – задал он вопрос.

– Читать свои стихи, – сказал я.

– Стихи и у нас есть, – улыбнулся Шахтаманов. – Ну, что же, Магомед, – обратился он к Сулиманову, – послушаем этих юношей.

Мы зашли в Союз писателей и поднялись по лестнице… Потом в одном из своих стихотворений я написал, что с «лестницы на нас смотрели Махмуд и Гамзат, а на кабинет Гамзатова, как на Каабу, смотрели мы». Действительно так оно и было. Зашли в угловую комнату, где работал Шахтаманов.

– Начинайте. Кто из вас старше? – спросил Омар-Гаджи.

Старше был Гаджи Ибранов. Он достал тетрадь и начал читать. Прочел одно стихотворение, второе, третье…

– Хватит, – почти крикнул Шахтаманов. – Юноша, зачем тебе портить себе жизнь, займись лучше другим делом, – сказал он Ибранову.

Магомед Сулиманов молчал.

– Давай, сейчас ты прочти, – сказал Шахтаманов мне.

А я горел синим пламенем от волнения, испуга и еще от чего-то… Я видел, как был обожжен колкой критической характеристикой Гаджи Ибранов… Но, что делать, надо было и мне читать. Я наизусть знал свои стихи и прочел их без тетради. Когда я прочел уже пятое стихотворение, а маститые аварские поэты меня ни разу не перебили, Омар-Гаджи сказал Сулиманову:

– Магомед, по-моему, сегодня хороший день. Как тебе стихи этого юноши?

Сулиманов спокойно ответил:

– Чтобы узнать вкус меда, не обязательно есть целый улей – можно и по кусочку определить это. По-моему, он поэт.

А мне было всего четырнадцать лет. Услышать это из уст великого Магомеда Сулиманова дорогого стоит! После паузы Шахтаманов взял телефон, набрал какой-то номер. Ему ответили…

– Нашел, – сказал Шахтаманов.

– Кого нашел? – спросили на том конце провода.

– Поэта нашел, поэта, – повторил Шахтаманов.

Оказалось, что звонил он не кому-нибудь, а самому Расулу Гамзатову.

Расул Гамзатов тут же пригласил их к себе, велев, чтобы и меня привели с собой. Как сегодня помню: прямо во дворе дома Расула я читал свои юношеские стихи. И они втроем слушали их и одобрительно кивали. Потом Гамзатов написал в «Литературной России»: «Стихи Магомеда Ахмедова чисты, ясны, как сегодняшний первый снег».

Это было счастье…

Они все ушли уже в мир иной, но моя благодарность и вечная любовь к ним всегда со мною. Где у нынешних поэтов эта поэтическая щедрость души, эта радость за появление нового поэта? Грустно. Другие времена, другие нравы. Но я всегда радовался и радуюсь, если кто-то напишет хорошие стихи, этому меня научили мои великие учителя.

Никому никогда я не завидовал, только радовался, если стихи талантливы.

Магомед Сулиманов навсегда остался для меня честнейшим человеком и поэтом, блестящим знатоком языка и большой личностью; Омар-Гаджи Шахтаманов стал моим другом, с которым мы делили хлеб не только родной земли, но и чужбины – мы долгие годы вместе жили в Москве.

Он мог посреди ночи позвонить мне и спросить:

– Юноша, у тебя сигарет нет, а то у меня кончились?..

А находились мы в разных концах Москвы, ему не сигареты нужны были, он хотел услышать мой голос. В этом тоже было что-то великое. А с Расулом Гамзатовым мне довелось работать долгие годы, он был моим учителем и другом.

В одном из своих последних интервью он сказал: «За это время утвердил себя как настоящий поэт аварец Магомед Ахмедов, человек образованный, который может от имени нации и от имени всероссийской литературы выступать везде».

Это для меня великая честь. Услышать такую оценку из уст самого Расула. Это дорогого стоит.

Я благодарен Расулу Гамзатову за всё то доброе, что он для меня сделал. Приведу здесь и его стихи, посвященные мне. Они были написаны в чистом блокноте, который подарил мне Расул и сказал: «Пиши в этот блокнот только замечательные стихи».

А вот и стихи Расула Гамзатова:

 

Магомеду Ахмедову – моему молодому другу

Мой друг, оставлю тебе, уходя,

Я книгу стихов, где чисты все страницы,

В которой надежда моя, как дитя,

Еще не успела на свет появиться.

 

Сундук своих старых и новых счетов,

До коих мои кредиторы охочи…

Я знаю, что ты расплатиться готов

Не медью, а золотом будущих строчек.

 

Любовь оставляю последнюю я,

Алмаз драгоценный, который когда-то

Я спрятал надежно в родимых краях,

Но, где тот тайник, позабыл безвозвратно.

 

Еще оставляю тебе, Магомед,

Небесную азбуку звезд, по которой

Способен прочесть настоящий поэт,

Что сбудется с нашим отечеством скоро.

 

Но, если пропущены в тексте слова,

Не стоит искать их в упрямстве сердитом.

Пусть лучше склонится твоя голова

В том месте, где предков могильные плиты…

 

Ты к ним подойди и как преданный сын

Безмолвие сонных столетий послушай,

Где жизнь остановлена, словно часы,

Лишь дышат, как травы, бессмертные души.

 

…Ах, как незаметно подкралась зима!

Свалилась холодным нетающим снегом

На голову мне, ужаснувшись сама, –

Как будто бы гром среди ясного неба.

 

Как быстро моя молодая мечта

Из девушки вдруг превратилась в старуху,

Где правила миром вчера красота,

Сегодня царит беспощадно разруха.

 

Звенящая песня разгульной весны

Негаданно стала протяжным намазом,

И юности буйной цветастые сны

От солнца палящего выцвели разом.

 

От белой напасти спасения нет,

И от сквозняков больше некуда деться.

Но я завещаю тебе, Магомед,

Мою недопетую песню в наследство.

 

Прижми ты ее, как ребенка, к груди,

Пьянящим морозом позволь надышаться!

От мысли, что все у тебя впереди,

Мне легче и радостней с ней расставаться.

 

Мой друг, напоследок в гунибском лесу

Дарю я тебе неприступные скалы,

Где, может быть, выследишь ты ту лису,

В которую пуля моя не попала.

 

Вершину, куда я подняться не смог…

Ущелье, куда не посмел я спуститься…

И думу мою, о которой лишь Бог

Узнает на самой последней странице.

 

6.

Один замечательный поэт сказал: «Мои стихи – это мои стихи. Их никто другой не напишет, пусть у него даже великий талант». То же самое о себе могу сказать и я.

Для каждого человека его родной язык самый богатый и великий, независимо от того большие или малочисленные народы на нем говорят.

А.И. Куприн сказал: «Русский язык в умелых руках и в опытных устах – красив, певуч, выразителен, гибок, послушен, ловок и вместителен».

Таков же и аварский язык, на котором я пишу, думаю, чувствую и люблю. Волшебство языка – есть волшебство народа, и каждый носит в своей груди клад родного языка, который открывают в разную эпоху по-разному, а поэты – по-своему.

Мне дороги слова поэта, который сказал: «В мире есть только три вещи: Бог, поэзия и ты». Но добавлю сюда еще: Родина и родной язык.

Во всяком языке скрыт поэтический язык. Сердце и душа аварского языка – это поэтический язык произведений Махмуда из Кахаб-Росо, Али-Гаджи из Инхо, Гамзата Цадасы, Расула Гамзатова и других великих аварских поэтов. Поэты отражаются в зеркалах эпох поэтическим языком и несут миру тайну по имени «язык». Убежден, что высшая поэзия рождается только внутри родного языка. Но я благодарен моим русским друзьям-переводчикам, которые делают мои мысли и чувства достоянием многих людей, не знающих аварского языка, – слова другого языка, но стихи мои; а то остался бы я, по меткому выражению Расула Гамзатова, «поэтом одного ущелья».

Русская культура и литература сыграли особенную роль в моей поэтической, творческой и человеческой судьбе. Мне посчастливилось больше десяти лет жить и работать в Москве, общаться и дружить с выдающимися русскими поэтами, писателями, литературоведами. С благодарностью и теплотой вспоминаю я их имена: Владимир Соколов, Юрий Кузнецов, Анатолий Передреев, Яков Козловский, Николай Дмитриев, Василий Белов, Сергей Михалков, Юрий Селезнев, Лев Ошанин, Александр Проханов, Вадим Дементьев, Станислав Куняев, Геннадий Иванов, Александр Еременко и многие другие. В последние годы я обрел много новых друзей – замечательных русских и национальных поэтов, которые приезжают в Дагестан, пишут о нем, переводят мои стихи и стихи дагестанских поэтов. Сергей Васильев, Евгений Семичев, Иван Голубничий, Юрий Поляков, Владимир Бояринов, Николай Рачков, Юрий Щербаков, Надежда Кондакова, Сергей Соколкин, Евгений Чеканов, Алексей Бинкевич, Ренат Харис, Валери Тургай, Николай Лугинов, Канта Ибрагимов, Равиль Бикбаев, Муталип Беппаев… Спасибо вам, друзья! Чтобы перечислить ваши имена, не хватит нескольких страниц! Всем вам я благодарен за дружбу и искренность, за верность слову и преданность делу.

В одном я уверен – стихи должны помочь людям «в работе, в поисках пути, в сердечной смуте», а также «жить, думать, чувствовать, любить, свершать открытья».

Поэту нужен не успех, ведь «быть знаменитым некрасиво», поэту нужна победа, и он должен помочь человеку быть человеком.

Уильям Фолкнер сказал: «Я верю, что человек не только вытерпит, но и победит. Долг писателя, долг поэта – писать об этом. Почетная обязанность писателя – помогать человеку переносить все тяготы, возвышая его дух, напоминая ему о мужестве, и чести, и гордости, и сострадании, и жалости, и жертвах – обо всем, что было его славой в прошлом.

Слово поэта не должно быть простой записью дел человеческих, оно должно быть прочной опорой, помогающей человеку выстоять и победить».

Мой любимый Блок написал: «Что такое поэт? Человек, который пишет стихами? Нет, конечно. Он называется поэтом не потому, что он пишет стихами; но он пишет стихами, то есть приводит в гармонию слова и звуки. Потому что он – сын гармонии, «поэт».

То, о чем сказали и Фолкнер, и Блок, для меня очень важно – не только в поэзии, но и в жизни. «Слово поэта – суть его дела».

 

7.

Всю свою жизнь поэт пишет автопортрет на фоне времени, своей судьбы и своего пути.

Чтобы его написать, у поэта должны быть слух, чутье и третий глаз.

Языковое чутье – самое острое чутье для поэта. К сожалению, при переводе многое теряется, но, как говорится, из воды масло не собьешь: если нет поэзии в оригинале, это видно и в переводе.

Прочувствовать и пропустить через сердце время – есть вечное в поэзии.

В настоящей поэзии звучат в лад голоса разных эпох, перекликаются разные традиции.

Традиция для меня священна. Не представляю себя без Пушкина, без Гамзатова, без великих классиков. Они требуют ответа, под их присмотром пишу автопортрет, но и, оглядываясь на своих современников, чувствую, что без их понимания тоже тяжело.

Поэзия всегда чувственна и интеллектуальна.

Настоящая интеллектуальная поэзия ничуть не уступает самой чувственной поэзии, да и в ней ощущается мысль сердца.

Стихи пишутся тогда, когда внутри тебя поет стихия, а тебе остается лишь записать эти волшебные ноты. Поэт, прежде всего, композитор слов. Ритм, мелодия, звук – основные его составляющие.

Ритм – это сердце поэзии, а своя особая нота – это судьба.

Великие стихи даются свыше, а хорошие стихи пишутся, но в них должен быть лад сердца и ума.

«Поэзия должна быть глуповата», – сказал Пушкин.

В этом тайна, но Пушкин же не сказал, что поэт должен быть глупым. Глуповатость по-пушкински – это высшая простота, которой отмечен гений.

В поэзии должен присутствовать трепет жизни, у стихов должна быть тайная зацепочка, которая хватает за сердце, если нет этой зацепочки – нет и поэзии.

Талант – это честность и душевная чистота.

Это для меня главное. Вот мой автопортрет. Вот моя исповедь.

А какой она получилась – судить читателям…

 

Махачкала

Январь, 2015



Автор: Магомед АХМЕДОВ, Народный поэт Дагестана

Оценить статью

Метки к статье: Дагестан, Дагестанцы, Журнал Дагестан, Магомед Ахмедов

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

Добавление комментария

Имя:*
E-Mail:
Комментарий:
Полужирный Наклонный текст Подчеркнутый текст Зачеркнутый текст | Выравнивание по левому краю По центру Выравнивание по правому краю | Вставка смайликов Вставка ссылкиВставка защищенной ссылки Выбор цвета | Скрытый текст Вставка цитаты Преобразовать выбранный текст из транслитерации в кириллицу Вставка спойлера
Введите два слова, показанных на изображении: *

О НАС

Журнал "Дагестан"


Выходит с августа 2012 года.
Периодичность - 12 раз в год.
Учредитель:
Министерство печати и информации РД.
Главный редактор Магомед БИСАВАЛИЕВ
Адрес редакции:
367000, г. Махачкала, ул. Буйнакского, 4, 2-этаж.
Телефон:67-02-08
E-mail: dagjur@mail.ru
^