» » АЛЛАХ ВСЕ ВИДИТ
Информация к новости
  • Просмотров: 832
  • Добавлено: 28-12-2015, 19:42
28-12-2015, 19:42

АЛЛАХ ВСЕ ВИДИТ

Категория: Литература, № 12 декабрь 2015

АЛЛАХ ВСЕ ВИДИТПовесть о трагической любви юных подруг Култум и Анфисы, выросших в разных условиях жизни. Лейтмотив произведения – оскудение личности, выражающееся в разладе человека с окружающей средой и в частности – животным и растительным миром.

Особенность повести в том, что ее можно читать выборочно: с начала, середины или с конца – повесть состоит из самостоятельных глав-рассказов, объединенных общей идеей возрождения в человеке его исконно природных качеств.

 

(Продолжение. Начало в № 12 за 2014 г. и № 1–11 за 2015 г.)

Отшельник

 

Пристыженная матерью за соблазнительно-открытый наряд, Кумсия в расстроенных чувствах не решилась днем выйти в аул. Вечером, когда люди разошлись по домам и улицы опустели, она, петляя по переулкам, пробралась к Максуду. Уж очень не терпелось ей узнать, как отнесется он к платью, мысль о котором навеяло ожерелье.

Кумсия не переставала удивляться одному: мысли ее, какие бы они ни были, приходили как-то подспудно, появляясь и исчезая по-лисьи.

И минуты не прошло после обидных материнских слов, когда она решила оставить деньги за работу и аванс на новый заказ у матери и уехать, не повидавшись с Максудом, как в голову ударила шальная мысль: заказать мастеру свой портрет (ведь в Сочи он играючи набросал ее профиль!) и подольше пообщаться с ним. То ли из чувства противоречия с матерью, то ли из неуемного желания посмотреть на Максуда – не как на мастера, а как на мужчину, ненароком задевшего ее душу, – она к вечеру стала энергично собираться к нему. Ею двигал прилив отчаянной смелости. Шла к нему как на опасный подвиг. Назло всем – матери, Максуду и аульчанам! Она так вскружит ему голову, что он у ног ее будет валяться. Сама же вовсе не намерена сдаваться ему на милость. Не мунгиахмедовская мадам она из Парижа, чтобы торговать чувствами. Она останется навеки верной мужу целомудренной женой, а Максуд пусть охает и ахает, мучается и терзается: ведь какой женщине не приятно знать, что по ней безнадежно вздыхает и с ума сходит достойный мужчина?! В успехе своем не сомневалась: она почти не обращала внимания на него в Сочи, а он пожирал ее глазами. Ей было приятно его внимание. И до него она не испытывала недостатка в поклонниках. Но в их дешево-льстивых словах и чувственно-жадных взглядах сквозила плохо скрываемая похоть. Она была интересна им как объект для плотского наслаждения. Ее насмешливую улыбку нередко воспринимали как встречный шаг к откровенному разговору, резкие слова – как неравнодушие и призыв к скорой уединенной встрече. Кумсия же без особого труда отшивала их от себя. И о мужчинах, за исключением мужа, у нее сложилось нелестное мнение как о легкомысленных авантюристах.

В безумную романтическую любовь, какую описывали писатели, она не верила, хотя втайне желала себе этого. Какой женщине бальзаковского возраста не хочется впечатлений, выводящих ее на доселе невиданные высоты любви и самопожертвования?! Кумсия не искала их, потому что, как ей казалось, не нуждалась в них: она была женщиной, убаюканной успехами и довольствующейся настоящим, не заботясь о будущем. Этим и была притуплена в ней жажда неизведанного. В том, что Максуд был неравнодушен к ней, ничего особенного и серьезного она не видела. Но насмехаться над ним, дерзить ему, как делала это с другими, у нее не было желания. Он был как бы неприкасаемым. Просто так, потехи ради, иногда она приводила его в волнение, ласково глянув исподтишка или продефилировав перед его носом царственной походкой и унося за плечами его завороженные агатовые глаза, которые похотливо шарили по ее телу. Она играла с ним, как нередко играет молодая кошка-мать с уже подросшим котенком, – когда она в благодушно-приподнятом настроении. Но это оказалось далеко не праздной игрой. Отъезд Максуда и разговор о нем с мужем разбудили в ней доселе неведомые чувства, которые таились под маской внешнего благополучия и беззаботной жизни. После сообщения матери об отказе Максуда переселиться в Сочи, с трудом сдерживаемые таинственные чувства сломили ее, и она очутилась в ауле. Чтобы все это как-то завуалировать, она по праву старшей намеревалась наехать на него как на легкомысленного земляка, недооценивающего идеальные условия для роста таланта и известности в знаменитом городе-курорте. Но, как говорят, человек предполагает, а Бог располагает…

Неожиданно для самой себя она открыла дверь без стука и с этой минуты стала обычной непредсказуемой женщиной, у которой чувства не всегда в ладу с разумом.

Максуд в футболке-поло в полоску с белым воротником и в красивых корейских тапочках, некогда присланных из Сочи Кумсией, задумчиво ходил взад и вперед по комнате в ожидании, когда в кухне закипит чайник. Он знал, что она приехала к матери, и они завтра или в другой день встретятся. Он и хотел этой встречи, но и побаивался: она нравилась ему как женщина, особенно – стройные точеные ноги ее, на которые не мог смотреть равнодушно. Когда видел ее ноги или думал о них, он чувствовал себя неловко перед Култум – будто изменял ей. Однако, поразмыслив, успокаивался: Кумсия влекла его физически, он не видел в ней спутницы жизни, а все мысли и думы о Култум он связывал как со своей неизменной половинкой. Он испытывал к Кумсие, хотя и подленькое, но естественное физиологическое влечение, которое не мог так резко перебороть в себе. Не знал, как вести себя с нею.

И на тебе: словно из-под земли, она возникла перед ним в этот неурочный час! Прервав ходьбу на полушаге и обернувшись к ней, он застыл, как мальчишка, застигнутый врасплох, и уставился на нее глазами полными детского изумления.

Выручил его всегда бдительный, не только чувствующий, но и предугадывающий перемену настроения своего хозяина кот Рыжик. Спрыгнув с дивана, он издал успокоительный «мурр», сделал круг вокруг одной, потом – другой ноги и встал между ногами, гордо подняв пушистый хвост и помахивая им, словно предупреждал гостью, что шутки с ними плохи. Легким прижатием ноги к боку Максуд дал знать Рыжику, что понял его и благодарен за сочувствие.

При виде Максуда у Кумсии, вместо обычного «Добрый вечер!» или извинительно-вежливого «Можно к вам?», вырвалось нечто дружески-залихватское:

– Вот где прячешься, отшельник!

Она собралась было подать руку, но вдруг, словно в ребяческом порыве, бросилась к нему на шею и чмокнула в щеку, уколов губы жесткой щетиной.

От прижатой к подбородку груди, жаркого поцелуя и давно неиспытанного дурманящего запаха женского тела в глазах Максуда потемнело, голова закружилась, словно от похмелья, и он не знал, как повел бы себя в следующее мгновение, если бы Кумсия, сама смутившись от своего поступка, слегка не оттолкнула его и не спросила:

– Ну что – не ждал?! – Маленькие ореховые, как у матери, глаза ее излучали ласку.

Тем временем Рыжик, задрав хвост, важно подошел к Кумсие и стал принюхиваться к ногам, по запаху которых безошибочно определял, как настроена гостья: благожелательно или неприязненно?

Завидуя Рыжику и воровато косясь на стройные ноги Кумсии, соблазнительно украшенные бахромками сказочного платья, Максуд неуверенно произнес:

– Д-да, – из чего не понять было, ждал он ее или нет.

Гостья же, прикрыв рукой растревоженную подбородком грудь, с тайным удовольствием облизывала горящие от жестких уколов щетины губы, и, пытаясь подавить в себе чувственное влечение, сама себе не могла поверить: как это может, чтобы случайный поцелуй в щетину чужого мужчины был таким сладостно-волнующим?!

Чтобы как-то отойти и унять волнение, она, повернувшись боком к Максуду (так он не мог видеть, как лицо ее покрывалось красными пятнами), стала разуваться.

Рыжик уже терся об ее ноги, приняв ее за своего человека.

Максуд мысленно раздевал ее, и ему стало не по себе.

Опомнившись, он бросился за тапочками. Это была вторая пара корейских тапочек, размером побольше первой (как раз на ее ногу!), некогда подаренных ему ею. Кладя их у ее ног, он залепетал:

– Недаром говорят: «Кто живет для других, тот живет и для себя». Я уже более года хожу в ваших тапочках, а запасные вот и вам пригодились.

– Приятно слышать! Тем более от такого чудовищного, то есть, – рассмеялась она, – прости, пожалуйста, чудесного мастера… – И стала рассказывать, как у матери, восхищаясь работой, назвала его чудотворцем, но потом ей показалось, что это слово не вполне выражает степень таланта и назвала его чудовищным! Разумеется, в хорошем смысле слова.

При этом она уже почесывала за ухом мурчащего на руках Рыжика. А когда она повела ладонью по спине, посыпались электрические искры.

– Надо же, – развел руками Максуд в замешательстве.

– Что-о?

– Рыжик мой обычно редко ластится к чужим. Разве только к таким близким, как… – Максуд замер, раскрыв рот: чуть не произнес имя Култум!

– Как кто? – подозрительно уставилась гостья.

– Как вы, – нашелся Максуд, отводя глаза.

– Ну еще бы! Я ведь не чужая! Правда, Рыжик?

Она подняла его и поцеловала в мордочку.

Рыжику это не понравилось: ни к таким телячьим нежностям, ни к запаху духов, каким бы ароматным он ни был, не привык. Выскользнув из рук гостьи, он спрыгнул на пол и исчез.

Да и самой Кумсие неловко стало: этим она как бы смазала, если не сказать «перечеркнула» впечатление от первого поцелуя. Недовольство собой она перенесла на кота и его хозяина:

– И кот у тебя такой же нелюдимый, как и ты!

Игривое настроение ее сменилось тоскливо-задумчивым. Она была пленена обаянием Максуда: он ничего из себя не корчил – от него веяло какой-то невинностью, редко присущей мужчинам.

Он казался ей мужчиной с наивным сердцем мальчугана. Не потому ли часто грезился ей во сне: выглядел таким, каким видела его сейчас! Благовоспитанный мужчина, каких становится все меньше и меньше!

У нее заныло внутри.

Ком застрял в горле.

Эмоции застилали разум…

Максуд не успел ответить ей, услышав, как на кухне (весьма кстати!) засвистел закипевший чайник.

– Присаживайтесь, пожалуйста, на диван, пока чайник выключу, – пробормотал он, убегая от нее.

– Я и дома из всех комнат больше всего кухню люблю, – сказала она и последовала за ним, ступая по табасаранскому цветному сумагу, освещенному небольшой ажурной люстрой из дерева и стекла с тремя лампочками. Ей приятно было чувствовать, как тапочки, полученные из рук Максуда, массажируют при ходьбе подошвы ног. Значит, он помнил и помнит о ней! Но зачем все это ей? Чего добивается?

Почему человек не всегда властен над собой?!

Ее томил любовный голод, свойственный женщинам, обеспеченным всем и живущим припеваючи по накатанной колее, ничего не ведая о сладостных муках любви.

Войдя в кухню и глянув на стол, покрытый клеенкой с ласкающей взор картиной голубого неба, амфитеатра скалистых гор и белопенных водопадов, она воскликнула:

– Вабаба-ай!

Оставив Максуда в недоумении, она тут же исчезла. Достала из сумки, оставленной на диване, телефон, вернулась и стала снимать картину, что на столе.

– Я себе и такое платье закажу! – не успела сказать она, как увидела над столом на стене развернутую картину Аула мастеров в окружении причудливых гор. – Ах, вот и мой аул! Я повезу его с собой, разрисую всю стену и буду жить, будто в ауле!

– Вам кофе или чай с чабрецом, мятой и душицей? – выждав паузу, спросил Максуд, довольный тем, что разговор перешел в нужное русло.

– Кофе с коньяком, чай – с маньяком! – с припрятанной усмешкой ответила она, продолжая щелкать телефоном с разных сторон по стене и столу.

– Нет проблем, – хохотнул Максуд, радуясь веселому настроению гостьи. Вспомнив, как каждое застолье в Сочи сопровождалось спиртным, решил выставить все, что есть у него: початую бутылку коньяка «Дербент», бутылку вина «Геджух», чекушку водки «По чуть-чуть», вазочки с козинаками и финиками, конфетами и печеньями…

Снимая на телефон все это и то, как Максуд возится за столом, она снисходительно хихикнула:

– Бедный мастер! Питается всухомятку. Жены нет. Сам не умеет готовить…

– Ошибаетесь, госпожа! Что вам подать: хлеб из тарума со сметаной от вашей матери? Чуду из зелени и творога от моей мачехи? Или – яичное курзе – от тети?

– Ну и шутки у тебя, Максуд!

– Вот, пожалуйста! – он распахнул дверцу холодильника.

– Я все, все съем, в том числе – и тебя! – заявила Кумсия и, почувствовав себя хозяйкой, деловито достала всю снедь из холодильника.

Обмениваясь взглядами и перекидываясь шутками, то ли случайно, то ли нарочно задевая друг друга локтями, они согрели чуду в духовке, поджарили курзе на сливочном масле. Внутри все ликовало. Она с гордым изяществом орудовала у шипящей от масла сковородки, со сладкой грустью вспоминая, как мать еще с детских лет учила ее вкладывать душу в любую стряпню, как и в любое дело, за которое берешься.

Выпив вина за встречу и закусывая курзе, Кумсия польстила хозяину:

– Валлахи-биллахи вино наше намного лучше любого французского! Захвачу с собой несколько бутылок для мужа.

– Позвольте, пожалуйста, презентовать мне моему другу Саркисяну дюжину марочных дагестанских вин! Дерхаб за него!

Она чокнулась с ним и стала смаковать вино.

Наступила минута пристойного молчания, как после молитвы.

Он сосредоточенно ел чуду, будто сейчас ничего важнее этого не было, и не могло быть.

Тяготясь молчанием, она пошутила с намеком:

– Как русские говорят, первая – колом, вторая – соколом, а далее – мелкими пташечками…

В душе ее разливалось удивительное спокойствие.

В растерянности от полноты чувств (как может такая женщина не нравиться!) он молчал и разливал вино ей и водку себе.

В поисках повода к разговору она спросила:

– Ну как тебе мой муж?

– Счастливый человек! – воскликнул он.

– Потому что он мой муж?

– Разумеется.

– Льстишь? – глаза ее лукаво лучились.

– Говорю, что думаю.

– А что думаешь обо мне? Приперлась сумасбродная дама? – приглушенно засмеялась она.

– Если бы все женщины были такими сумасбродными, как вы, мужчины были бы самыми счастливыми людьми на свете!

Чутьем разбудораженного женского сердца уловив нужный момент, она спросила:

– Ты был бы счастлив со мной?

От лукавой улыбки и следа не осталось – лицо приняло серьезное выражение.

Он понял, что она задала не праздный вопрос, и ответил уклончиво:

– Такое счастье не каждому дается…

– Да или нет?

Он не мог понять, как эта обольстительная женщина, которой только что восхищался, в один миг, на его глазах, превратилась в деспотично-суровое существо с мужским лицом.

– Без вопросов, – промямлил он, невпопад макая курзе в сметану.

– А я спрашиваю: да или нет? – Голос ее сделался еще более категоричным и желчным.

– Вы сами не хуже меня знаете, – произнес он, как приговоренный.

– Какой же ты противный! Как хамелеон ускользаешь из рук! – со злобной усмешкой процедила она сквозь зубы.

Большая муха с темно-синим брюшком и просвечиваемыми лампочкой серебристыми крылышками занудно закружилась перед ее носом.

– Зараза! – Она резко взмахнула рукой, тщетно пытаясь поймать и тут же раздавить ее. – Тебя еще не хватало на мою голову!

Когда она злилась и переставала себя контролировать, ее так и подмывало распустить руки, орать, кусаться, но сознавая, как это неприлично, она бросалась лихорадочно есть (кусать и откусывать!) что-нибудь. Со злостью на Максуда кусая чуду, заворчала:

– Как бы ни хорохорился человек, он остается один на один со своей душой. И никто не поймет его!

– А сам себя? – подал голос Максуд, сохраняя выражение непринужденности.

– Тем более! – сверкнула влажными от слез глазами она.

– А мне казалось, нет человека счастливее вас.

– Какой же ты глупый!

– Почему?

– Потому что самых счастливых или несчастливых людей не бывает.

– А какие бывают?

– Каждый счастлив или несчастлив по-своему.

– Как у нас говорят, люди не серебряные пуговички, и потому все они разные.

– Красиво говорить все умеют!

– А что не умеют?

– Красиво жить!

– Что это значит?

– Жить так, чтобы ты ее понимал и чувствовал, и чтобы она тебя понимала и чувствовала.

– И в этом вся любовь?

– Любовь? – Не дожевав до конца, она наспех проглотила кусок чуду, вздохнула и странно улыбнулась: – Мне больше по душе, как один карапуз объяснял, что такое любовь. Ты, наверное, слышал по радио или видел по телеку…

– Валлахи, нет.

– Любовь, говорит он, когда ты улыбаешься и ждешь маму, знаешь, о чем мечтает мама, а мама знает, о чем мечтаешь ты…

Она говорила словами ребенка, а сама думала: «В том ведь дело, что ты не знаешь, о чем мечтаю я, я не знаю – о чем ты…»

Максуд по-своему понял ее:

– Это детское объяснение!

– А твое взрослое каково?

– Я, право, не задумывался об этом, но если б даже задумался, не мог бы объяснить. А по-вашему, как?

– Этому только одно объяснение.

– Какое?!

– Любовь – это когда у тебя внутри пожар!

– Д-да?

– Но ты можешь не беспокоиться – тебе это не грозит.

– Почему?

– Потому что ты с головы до ног состоишь из металла! Штихеля и куска серебра!

– Вы все загадками да загадками, но о самом загадочном – ни слова! – Он намеренно перевел разговор на другое, подстрекая ее женское любопытство.

– Это и так понятно.

– Что понятно?

– Что самая большая загадка – человек и его душа.

– Но человеки бывают разные.

– Что имеешь в виду?

– Мужчин и женщин.

– Ну и что из этого?

– А то, что загадочней женщины никого и ничего нет на свете.

– Меня имеешь в виду?

– Естественно.

– Это хорошо или плохо?

– То, что связано с Вами, не может быть плохим.

– На вид никогда не скажешь, что ты такой льстец! Так умеешь расположить к себе человека, что душа просится на откровение, – с покорностью отчаяния заговорила она, украдкой взглядывая на него. – Да, я успешная женщина. Бизнес-леди! У меня – богатый и верный муж. Много разных друзей. Мне ничего ни от кого не надо. Мы с мужем понимаем друг друга с полуслова. Угадываем жесты, желания, мысли. И это повторяется изо дня в день. Ничего неожиданного, загадочного, таинственного нет. Ты ведь знаешь, какая бы чистая ни была, и родниковая вода портится, если долго застаивается. Нет-нет да хочется чего-то другого, нового. Кому-то что-то пошептать, с кем-то пошушукать, не думая о последствиях. Дать волю интуиции, слепому чувству… Жизнь ведь, что сладкая вода: чем больше пьешь, тем больше жажды… Порою хочется бросить все к черту и сбежать куда-нибудь далеко-далеко… Убежать от базарного шума огромного города, бесконечных торговых сделок, ресторанных посиделок… Жить среди деревьев и птиц, животных и зверей… Быть свободной и независимой, как они…

Она говорила о снедавших ее волнениях, и голос ее все заметнее дрожал, прерывался и хрипел.

Максуд слушал, трепеща от любопытства. Он сочувствовал ей. Ему становилось жалко ее.

– Недавно по телевизору показывали, как один олигарх раздал все богатство нуждающимся, с детьми, женой и с одним чемоданом уехал в какую-то глухомань и по сей день живет в лесу без света и газа, телевизора и Интернета, но в ладу с природой. С детьми и женой построил дом, возделывает землю, питается натуральными продуктами и счастлив… – сказал он в унисон ей.

– Предлагаешь к нему поехать?

– Д-да нет, – растерялся он.

– Может, мне сейчас же, не откладывая в долгий ящик, под предлогом отъезда в Сочи, забраться в горы и скрыться в дремучем лесу? Ты мог бы?

Пронзительный взгляд воспаленных глаз спрашивал без обиняков: «Пойдешь со мной?» Она изъяснялась жестами, мимикой, взглядами более ясно, чем словами, и ему делалось все страшнее от ее присутствия рядом.

– Что молчишь?! – Заметив его колебания, она толкнула в плечо.

Он вздрогнул, будто от спячки пробудился:

– Мог бы при одном условии.

– К-ка-ком?

Тяжесть дурного предчувствия Кумсии сменилась маячащей надеждой: ждала, что скажет «С тобой вместе». Она приписывала свои мысли ему, считая, что на его месте и сама ответила бы так.

– Если б со мной были штихель и кусок серебра или кисть и краски, – проговорил Максуд.

Кумсия боролась с распирающим ее гневом. Желание ее превращалось в настоящее безумие.

– Хай-ван! – вскричала она. – Все вы такие – муж-чи-ны!

Из боязни скандала он не стал реагировать.

– У вас все упирается в работу и деньги! Вы не люди, а роботы! Вы никогда не поймете женщину! Радость жизни у вас в деньгах и славе. Но вы ничего с собой не унесете: ни денег, ни славы! И останетесь непрощенными женщиной! Так вам и надо!..

Резко отпихнув от себя тарелки, она уронила руки на стол, уткнулась в них головой и заплакала.

Максуд встал, виновато подошел к ней, робко положил руку на голову, но не успел погладить.

– Не трогай меня! Никого и ничего не хочу я! Все вы противны! Мерзки и гадки! Да и я – сама себе!

Невыразимая тоска терзала ее душу, чувство обиды скручивало ее нервы. В Максуде она видела труженика, мастера, но не мужчину. Она потеряла его для себя…

В дверях показался Рыжик и, косясь на Максуда, жалобно замяукал. Его назойливо-растянутый и обидчиво-требовательный «мя-я-в-в» не только не расстроил хозяина, но и весьма обрадовал: это было равносильно тому, как бросить спасательный круг утопающему на его последнем дыхании. Обычно Максуд кормил его перед тем, как садился есть сам, но сегодня как-то забыл о нем. Да и Рыжик, чуя, что у хозяина важный разговор с гостьей, счел неприличным мешать им, набравшись терпения. Но ни он, ни гостья и думать не думали о нем. Они были заняты собой – им было хорошо: кот понял это по воркующим голосам и журчащему смеху. А в желудке кота, привыкшего трапезничать вовремя, все острее посасывало – начинались спазмы. Между тем, как показалось Рыжику, голоса их становились более раздражительными и крикливыми: наелись, напились вдосталь – и сытость отрыгнулась в них! Пора и им знать честь: напомню-ка о себе…

– Ва-а-х-х! Прости, пожалуйста, Рыжик! Сам не знаю, как мог забыть о тебе. Одну минутку, пожалуйста… Одну… – раскованно и нарочито громко заговорил хозяин, не только сам пользуясь поводом деликатно сменить тему гнетущего разговора, но и мысленно приглашая к этому и гостью.

Кумсия была наделена живым умом и гибкой мыслью. Выплеснув то, что с годами крупица за крупицей, капелька за капелькой, тайно от всех и от самой себя, коварно нарастало и накапливалось, она расслабилась – стало как-то проще и легче.

– Собралась было попросить: «Принеси носовой платочек из сумки», но тут же передумала: – Это слишком уж большая честь для такого негодника, как ты!

Ей надоело жалобиться, ныть… Неторопливо, но с гордым достоинством подняв голову, мягкими бумажными салфетками она вытерла глаза (хорошо, что не красила их!) и со свойственной незлопамятной женщине легкостью сменила гнев на милость:

– Увлекся глупой женщиной и забыл о своем верном друге Котофее Ивановиче! На, угости сметаной от моей мамы… – Кумсия светилась улыбкой, будто солнышко, вырвавшееся из-за мрачных туч.

Растроганный таким поворотом дела, Максуд поцеловал ее в лоб.

– Ну вот – все испортил! – грустно проворчала Кумсия.

– Ка-ак?

– Целоваться в лоб – это к расставанию!

– Почему?

– Потому, хайван ты мой, что в лоб только покойников целуют! – Тон ее был не сердитый, а дружелюбно-шутливый.

– Тут ничего не попишешь, – лукаво улыбаясь, развел руками Максуд.

– Почему?

– Потому что с тобой я сам не свой! – в том же дружелюбно-шутливом тоне ответил он, сам удивляясь, как перешел с нею на «ты», на что она благодарной улыбкой дала знать ему: рада таким отношениям.

Обстоятельства как бы сами по себе складывались так, что отношения их становились более свободными и независимыми от взаимных влечений. Это давало им возможность говорить друг с другом без тайных намеков и беспокойства быть не так понятым или понятой.

– Ты не только к Рыжику своему, но и ко мне невнимателен, господин! – вроде бы строптиво, но без раздражения заметила Кумсия.

– Разве? – невинно улыбнулся он.

– Ты даже платье мое не оценил!

Она встала, выпрямилась во весь свой гармонично сложенный высокий рост, покрутилась, любуясь сама собой, и, сделав шаг назад, уставилась на Максуда: чем, мол, я плоха? Лицо ее пленяло неуловимой прелестью.

Видно, женщина всегда остается женщиной: желание нравиться в ней было так сильно, что она буквально выманивала у него похвалу. Промелькнула мысль: «Култум никогда не позволила бы себе такое!» Но он был рад, что разговор перешел на тему, одинаково приятную для обоих.

– Как вошла ты, так глаз с платья не свожу!

– Как находишь? Недурно?

– Его трудно переоценить!

– А мама моя охаяла. Так раздетой ходить по аулу негоже, говорит. А я, дура дурой, спешила в аул, чтобы показать, что я нисколько не оторвалась от аула и аульчан: на мне – ожерелье работы лучшего мастера и скромно декольтированное платье с картиной наших гор и лесов, какого ни у одной аульчанки нет!

– Перечить тете Халабе я не могу. Что касается платья, ничего неприличного в нем не вижу. Наряды многих женщин аула давно не отличаются от нарядов городских барышень. А такое уникальное платье может только радовать глаз.

– Мужчин?

– И вызывать зависть у женщин.

– Ну спасибо! Утешил взбалмошную женщину!

– Я запрещаю нелестно отзываться о моей землячке! – покровительственно заметил он.

– Да? – глаза ее сияли детской радостью.

– Категорически!

Продолжая упиваться грустной сладостью прошедшего разговора, Кумсия протянула руку и положила конец горестному веселью:

– Будем просто друзьями.

– Навсегда! – с чувством душевного облегчения воскликнул он, пожимая ее руку и ладонью левой руки закрепляя союз.

Кумсия перестала быть для него тайной. Он смотрел на нее как на красивую, но холодную картину. Она была привлекательна, но не волновала.

Он возвысился над своими плотскими желаниями.

Из нервно-томительного разговора они оба вышли очищенными и свободными, как после бани.

Он чувствовал себя просветленным и владеющим собой человеком. Его охватывало чувство уважения к ее растерянной личности.

Кумсия почувствовала себя опустошенной и ущемленной женщиной…


Автор: МАГОМЕД-РАСУЛ

Оценить статью

Метки к статье: Дагестан, Дагестанцы, Журнал Дагестан, МАГОМЕД-РАСУЛ

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

Добавление комментария

Имя:*
E-Mail:
Комментарий:
Полужирный Наклонный текст Подчеркнутый текст Зачеркнутый текст | Выравнивание по левому краю По центру Выравнивание по правому краю | Вставка смайликов Вставка ссылкиВставка защищенной ссылки Выбор цвета | Скрытый текст Вставка цитаты Преобразовать выбранный текст из транслитерации в кириллицу Вставка спойлера
Введите два слова, показанных на изображении: *

О НАС

Журнал "Дагестан"


Выходит с августа 2012 года.
Периодичность - 12 раз в год.
Учредитель:
Министерство печати и информации РД.
Главный редактор Магомед БИСАВАЛИЕВ
Адрес редакции:
367000, г. Махачкала, ул. Буйнакского, 4, 2-этаж.
Телефон:67-02-08
E-mail: dagjur@mail.ru
^