Информация к новости
  • Просмотров: 723
  • Добавлено: 3-03-2017, 15:30
3-03-2017, 15:30

Море вокруг

Категория: Литература, № 2 февраль 2017

1.
Тагир уставился в потолок комнаты. В комнате было ещё темно, и всё вокруг казалось незнакомым. Так бывает, когда смотришь заспанными глазами, будто сквозь полупрозрачную тюль, вглядываясь в обстановку вокруг, которая притворяется чем угодно, но только не твоей комнатой. Но потом взор фокусируется, а мир вокруг возвращается к своему обычному виду.
Рассвет только занимался, и до того, как в комнату попадут первые робкие лучи солнца, предвестники той жары, которая заставит людей, изнемогая, искать тень, ещё оставалось немного времени. 
Улица за окном молчала, видимо, набираясь сил перед долгим днём. Скоро она проснётся, разом заставив стрекотать кузнечиков, переговариваться на своём языке весь птичий джамаат, также обеспокоенный надвигающимся июльским зноем. Весь дом придёт в движение, точно муравейник, который разбудило это ещё юное, как мальчишка, солнце; но пока в доме, раскинув тут и там свои сети, продолжала править сонная нега, которая так сильна в последние минуты перед пробуждением.
Тишину раннего утра нарушало только размеренное тиканье часов. Комната начинала проявляться, будто набираясь красками. Свет отвоёвывал новые пространства, и вот уже первый луч солнца отпечатался на деревянном полу, и начал уверенно, не спрашивая разрешения, увеличиваться в размерах, захватывая пространство до тех пор, пока не осветил половину комнаты. В лучах мягкого утреннего света купались миллионы пылинок, кружащихся в каком-то молчаливом танце, ритм которого не понять и не уловить человеку. 
Обстановку комнаты нельзя было назвать богатой. Она скорее была вынужденно аскетичной, но от этого помещение только выигрывало. Тагир жил с братьями, и места хватало только для самого необходимого. Мебели, за исключением кроватей, не было, да и зачем она в комнате, где живут мальчишки?
Тагир приподнялся на локтях и осмотрел комнату. Все спали, разметавшись в причудливых позах, капитулировав в неравном бою с Морфеем, который открыл братьям ворота в мир сновидений. Хаджимурат, старший брат, лежал, раскинув руки в стороны – будто хотел кого-то обнять во сне. Казалось, он практически не дышал. Напротив него, зажав подушку между ног, спал средний брат – Булат. Солнце, затеяв свою игру у него на лице, изрядно рисковало, да и откуда ему было знать, что мальчик, душа компании, хохотун и насмешник, в гневе обид не прощал и не признавал никаких авторитетов, помимо отца и старшего брата. 
В углу комнаты стояли приготовленные с вечера принадлежности для рыбалки: сачок для ловли креветок, в изобилии водившихся у каменистого берега Каспия; банка, наполовину забитая землёй с червями; сетка для рыбы, пара пакетов, запасные снасти, несколько спиннингов и самодельная, бамбуковая удочка, слаженная неделю назад, после того как братья побывали в гостях у дяди. 
Тот жил в находящемся недалеко от столицы рыбачьем посёлке Сулак, чьё население кормилось за счёт рыбной ловли и браконьерства. Дядя Абдул был женат на ногайке, рано начал вести самостоятельную жизнь, главным в которой был промысел. Рыбалка сначала была его увлечением, потом – заработком, а теперь – религией и смыслом жизни. Уходя в море, он молился стихии, просил хорошей погоды, обнимал жену и детишек и подолгу разговаривал с катером, гладя его и проводя шафранно-жёлтыми от курева пальцами по корме. Родственники за глаза называли его в шутку Абдул-беем, добавляя на тюркский манер приставку «бей», а его детей, сызмальства имевших дело с морем и рыбой, – «сомятами». Два года назад, осенью, Абдул чуть не погиб, выйдя в море, но рыбачить не перестал. Два дня дрейфовал на перевёрнутой лодке, обхватив остов руками, получил пневмонию, обморожение конечностей и больше месяца лежал в больнице. Выйдя оттуда, долго не мог прийти в себя. 
«Кто в море не был, тот Богу не молился», – любил повторять дядя, и, уже осоловевший, в совершенном подпитии, на растяг, как старый морской волк, напевал: «Сулак берег – не ходиииии… Чечень – якорь не кладиииии…». 
Сейчас, в этот ранний час, лёжа, закинув руки за голову, Тагир вспоминал об этом с улыбкой. Как же хорошо тогда было в Сулаке! И как бы ни прошло лето, какими впечатлениями ни одарила бы судьба, этот день Тагир запомнит навсегда. 
Перед глазами, стараясь опередить друг друга, густым потоком текли воспоминания. Было приятно погрузиться в них и наблюдать, как, миновав устье реки, дядин катер, рассекая волны и слегка ухая носом в воду, выходил в открытое море. Потом были байки и истории о море в исполнении дяди, грубый, рыбацкий, ни на что не похожий юмор, катер и бесконечное море, поющее свои песни. К вечеру оно так сильно разбушевалось, что братьям пришлось сидеть на дне катера, казавшегося тогда уже жалкой посудиной, и держаться руками за специальные поручни внутри. Полчища волн наступали отовсюду, проверяли на прочность рёбра катера, сталкивались лбами, шумели, сходились вместе и переговаривались, а потом разбегались для минутного перерыва, чтобы встретиться вновь. 
– Страшно, пацаны?! Держитесь крепче и не высовывайтесь! Не дай, Аллах, кто-нибудь вылетит за борт, ваша мать меня проклянёт! – ревел медведем дядя, держась за руль и правя к берегу, но ветер уносил его слова, и ребятам слышалось только: «Пацаны… крепче… Аллах … проклянёт».
Уже после, сидя во дворе дядиного дома, у огня, уставший, но в возбуждении от пережитого, Тагир, тёрся носом об рукав футболки, втягивал солёный, терпкий запах моря, ерошил волосы, высохшие и ставшие после морской воды жёсткими и непослушными. Пропитавшись морем, Тагир чувствовал умиротворение. Оно разливалось по нему волнами. Было тепло и спокойно, сердце поднялось откуда-то снизу, встало на своё место и теперь размеренно стучало. Оказаться там, внизу, в воде, беспомощно барахтаться и кричать: «Помогите!», забыв про всякую гордость – всё то, чего так страшился Тагир, уже не мучило его. Этот страх растопили истории дяди, которые ребята слушали и пропускали через себя. В бликах костра, вокруг которого они сидели, исчезала вся тревога, а пожаренная и тут же съеденная рыба, только подстегивала ребят, которые смеялись шуткам дяди, и даже думать не хотели о том, что на следующий день им придётся возвращаться в Махачкалу.
Стараясь не шуметь, Тагир сел на кровать и стал одеваться: осторожно натянул футболку, едва не запутался в шортах, но своего добился и был готов выйти из комнаты. Взяв в руки тапочки, он босиком, осторожно стал красться к двери. Нужно было проявить чудеса сноровки и кошачьей грации, чтобы деревянные половицы вдруг предательски не скрипнули и не выдали утреннего беглеца с потрохами. Уже у двери взглядом самодовольного котяры, только что безнаказанно съевшего хозяйскую сметану, Тагир окинул комнату. Оценив открывавшуюся перед ним картину сонного царства и мысленно отвесив каждому брату по щелбану, улыбаясь той первой, утренней улыбкой, которая сначала робко, а потом всё ярче начинает сиять у беззаботного и довольного жизнью подростка, Тагир медленно, стараясь не скрипеть петлями, открыл дверь и сквозанул в образовавшуюся щель. На свободе! Расслабившись, всё также босиком, он прошёл, уже не боясь быть услышанным, шлёпая ногами по коридору, который вёл во двор дома. 
Длинный, как взлётная полоса, коридор представлял собой, по сути, ещё одну комнату, правда, загромождённую всевозможным хламом, которого всегда так много в строящемся доме. Тому, кто шёл по нему, зигзагами приходилось петлять между стопок кафеля и запылённых шкафов, мимо цветов на подоконнике, старого деревянного стола, на котором мама ребят демонстративно считала деньги, складывая монеты одну на другую, а потом высыпала в маленькие одноразовые пакетики. Мимо грубо сколоченных стульев и старого прохудившегося и истерзанного временем кресла; мимо вешалки, на которой не висело ничего кроме милицейской фуражки, настолько чистой что, казалось, она блестела. К слову, она представляла собой яркий конт­раст с коридором. Глава семьи считал, что фуражка милиционера может отпугнуть вора, если он вдруг решится посетить этот дом. Поэтому она всегда сияла чистотой и висела так наглядно и высокохудожественно на вешалке, что любой, кто пересекал порог дома и входил в коридор, всегда поневоле обращал на неё внимание. Позже к фуражке добавился толстенный и тяжёлый плащ, но летом его снимали и прятали в шкаф до осени. 
Ребята взрослели, фуражка всё так же блестела чистотой, но случая проверить её волшебные свойства, а значит, косвенно, и авторитета отечественной милиции, так и не представилось. Воры упорно игнорировали этот дом. Членам семьи только и оставалось представлять, как под покровом ночи, после дуэли «взглядов» с фуражкой, не выдержав мук совести и страха перед неотвратимостью наказания, пятился ночной визитёр и с позором лез обратно через забор. Старшие братья, зная о нравственных терзаниях, которые всегда сопровождают начинающих домушников, специально шутили на эту тему, спрятав за юмором неловкость и стыд, который со временем сотрётся в пыль и будет напоминать о себе только в исключительных случаях.
Выйдя во двор, Тагир потянулся, огляделся и сел на заботливо обтёсанный и лакированный пенёк. Всё вокруг, соблюдая никому не известный договор, вело себя тихо и практически не дышало. Ветер, ослабив хватку, заставлял прислушиваться к шёпоту листьев, которые тихо и ненавязчиво бормотали лёгкие утренние истории, а облака тонкими ватными террасами вытянулись прямо над головой и начинали пропитываться застенчивым утренним золотом, которое к обеду, набрав вес, устремится вниз, к земле, обжигая своим напором всё, что попадётся на пути, золотя каждого, до кого можно было дотянуться.
– Ты чего так рано встал? – нарушила тишину Айшат, младшая сестра Тагира. – Все ещё спят, мама и папа, и вообще все в доме. Я, как мышка, кралась вниз, на кухню, так, чтобы не скрипнули половицы. Ты же знаешь, они постоянно шумят, и мама всегда просыпается. Когда вы перестелите половицы? Надоело уже! 
Этим утром Айшат покрыла голову небесно-голубым платком и надела тёмно-синее платье. Она вставала раньше всех и принималась за работу по дому. Утро только начинало копошиться, а она после небольшой уборки внутри выходила во двор, шла в огород поливать цветы, грядки и деревья, заранее питая землю водой, до того, как обеденная жара без остатка высушит её и заберёт всю влагу. В эти ранние часы она чувствовала себя полноправной хозяйкой в доме и тихо радовалась той тишине, которая царила вокруг. 
– Ну ладно, не начинай. Вот ещё не хватало тебя с утра слушать. Перестелим как-нибудь! Ты же знаешь отца – пока он не скажет, бесполезно что-то самим начинать. Баллах, на свою голову. Пока он не скажет, и пальцем не двину. Да и братья тоже. Знаешь, что будет, если что-нибудь без папиного согласия раскурочим? Домой можно будет не приходить, вот что! А в огороде спать неохота. Не пробовала? Да и в коптильне тоже. Вот ещё! До сих пор балыком пахну, кошаки так и лезут ко мне, трутся об ноги, как очумелые. 
– А то вы домой приходите! – зацепилась за слова Айшат. – Вон Хаджимурад вообще неделю дома не был. Как мама переживала, ты бы видел. Чётки, как сумасшедшая, в руках перебирала. И где он был?! Хоть бы объяснил. Пришёл помятый, вонючий, как бродяга какой-то! Стыд-то какой! 
– А отец? Переживал? Ну, ничего, зато деньги принёс. А со школы, и вправду, завуч приходил? Мама рассказала вчера...
– Нет, но отца в школу вызывали. Повезло вам! Представляю, что было бы с вами, если бы он хоть раз нашёл время на школу.
– Так ведь нас много! Он устанет ходить к каждому на собрание. Он ведь даже о половине приводов, тьфу!.. вызовов не знает. В школе уже поняли, что бесполезно его приглашать – всё равно не придёт. Валентина Витальевна вчера на литре вообще назвала нас волчатами. Видела бы ты её лицо, когда половина класса начала выть, как будто на луну. 
Тагир сидел на пеньке и смотрел, как в лужице копошился муравей. Выходило всё это смешно, так как непропорционально большая голова не давала ему полностью погрузиться в воду, и маленькое тело словно висело в воде, молотя своими полупрозрачными лапками. Казалось, что это персональное море для муравья было как желе, он совсем не двигался – ни вперёд, ни назад, – как будто кто-то невидимый держал его и радовался его тщетным потугам. Водяной узник оставался на одном месте, и от этого казалось, что он сел на мель и не может сдвинуться.
Тагир зевнул, ещё раз потянулся и вдруг, неожиданно даже для самого себя, подскочил, вытянув вверх, насколько это возможно, руки. Брови Айшат от удивления поползли вверх, а лицо, и без того худое, вытянулось ещё сильнее. На минуту ей показалось, что Тагир пытался достать руками солнце. Ох, уж эти мальчишки! Чего только в голову не придёт! Живя с братьями, она всегда была готова к проявлению любых мальчишеских шалостей и неожиданностям с их стороны, но они, тем не менее, всё же умудрялись застать её врасплох. 
– Ха! – выдохнул он, развёл в стороны руки. – Бр-р-р, – на собачий манер замотал головой из стороны в сторону Тагир, прогоняя последние остатки сна. – Пойду на кухню, поем, пока вся эта толпа не проснулась. Прошлый раз проспал и вообще не поел – старшие прошлись по кухне, как будто ели в последний раз. Уроды! 
– Э! За базаром следи, чахпай! Ты ещё тут будешь что-то говорить... 
Хаджимурад стоял в дверях и медленно крутил головой, разминая шею. 
Угрожающий хруст был слышен настолько отчётливо, что Айшат передёрнуло.
– Я на кухню, на стол накрою. Родители скоро проснутся.
Девочка прошла мимо Хаджимурада, потупив взгляд, смотря вниз на ноги, и скрылась в доме. Старший брат проводил её взглядом и довольно хмыкнул. 
Из всех братьев Айшат могла на равных разговаривать лишь с Тагиром, который был немногим старше неё. Булат и Хаджимурад, хоть и любили сестру, но всегда относились к ней свысока и смотрели на неё снисходительно, как, наверное, и положено старшим. При этом они давали понять, какое место должна занимать в доме девочка, в каких разговорах участвовать, а где лучше промолчать. Её братья были уверены, что Айшат молчалива, покорна, как истинная мусульманка, уважает их, и поэтому никогда не переступит черту, нарисованную обществом перед дагестанской девушкой.
Есть в некоторых девушках замечательная, просто волшебная черта, магические свойства которой сводятся к тому, чтобы не показать мужчине, – неважно кому: брату, жениху или мужу, – своего превосходства в чём бы то ни было, особенно в умении правильно и логично мыслить. И если бытовая прозорливость или, скажем, нравственное совершенство снисходительно прощались, то нарочитая демонстрация умственного превосходства вызывала у мужчин злость, раздражение и могла караться самыми различными способами. 
Маленькая Айшат, вострушка с небесно-голубыми глазами, казалось, родилась с встроенным индикатором, который загорался красным цветом и неистово пищал при опасном сближении с мужским эго, а врождённое чувство самосохранения смешивалось с тактичностью и уважением к старшим братьям, по-своему выражавшим свою любовь. Иногда по утрам на кухонном столе появлялся торт «Птичье молоко», который так нравился Айшат. Несмотря на бедность и тяжёлые времена, им как-то удавалось его доставать. Девочка никогда не спрашивала, откуда он появился, но всегда знала, что торт могли принести только её братья. Поэтому она всегда беспрекословно выполняла всё, что говорили ей братья, и прятала порой улыбку в уголках рта, когда становилась свидетелем разговоров братьев о, как им казалось, серьёзных вещах. И только один Тагир видел иногда искринку в глазах сестры и замечал, что она отводит глаза, когда ненароком встречается взглядом с ним или старшими братьями. Вдруг она не сдержится и засмеётся? Но в присутствии братьев она смеялась не часто. В таких случаях мама ругала её, и, делая грозное лицо, отправляла на кухню или женскую половину дома. 
Тем не менее, он часто слышал, как она звонко смеётся в женской спальне, и, улыбаясь, представлял, как она, слегка склонив голову набок и скрестив руки на груди, обычно серьёзная, заливается как какая-нибудь хохотушка, трясёт плечами и отворачивается, смущаясь таким бурным выражениям эмоций. После подносит тонкую и бледную руку к виску, опускает голову, качает ею из стороны в сторону, продолжая улыбаться, счастливая, розовая от прилившей к лицу крови. Прижимает к лицу руки тыльной стороны ладошек, пытаясь снять жар, и просит с нотками мольбы в голосе: «Ну, хватит, я уже не могу смеяться!».
Минутный ступор прошёл быстро, исчезнув вместе с Айшат. Было слышно, как в доме загремела посуда. Теперь домашние наверняка проснутся. 
Хаджимурад пристально посмотрел на Тагира: 
– Ну что завис? Сколько раз я тебе говорил – не умничать? Ты чего тут перед сестрой про своих братьев чанду какую-то гонишь… а? Астагфируллах, если ещё что-то в этом роде услышу, по шее получишь. Понял? 
– Да ладно, чего ты... Ты же знаешь, что я шутил, – с обидой в голосе произнёс Тагир. – Скажи лучше, когда выдвигаемся? Я-то уже готов. 
– Ну-у, максимум через полчаса. Только нужно Булата разбудить. Спит он, как в последний раз. Слон какой-то... Всю ночь болтал про каких-то индейцев, скальпы, тропу войны. Совсем погнал на этой теме. Сумасшедший. Думал вообще его не брать – этот жужжарик все уши прожужжит. 
Братья смотрели друга на друга, но думали каждый о своём. Так бывает, когда внезапно возникшая мысль или спонтанное воспоминание вдруг захватывает воображение и сносит, будто ветром, главную мысль в сторону.
– Значит, говоришь, что готов? – прищурив один глаз, странно улыбаясь, спросил Хаджимурад, который первый совладал с пустившимися в дальнее путешествие мыслями и очнулся от ступора. – Смотри, если будешь ныть, больше тебя не возьмём. 
Было не понятно, шутит он или таким образом угрожает, но Тагир утвердительно кивнул и, пожав плечами, сказал: «Я же сам просил вас взять меня с собой. Уже давно хотел. Ты же знаешь, Хаджик. Сколько я тебя просил. По-братски. Ты же знаешь, ну... Что я молодой какой-нибудь!», – с вызовом, но так, чтобы никого не разбудить, выдавил из себя Тагир. 
– Ладно-ладно, посмотрим, молодой или немолодой. На земле все смелые, сопли пузырями, а потом ссаться начинают и на берег просятся. Вон, с Мамасиком так же было – чуть лодку не перевернул, дурень. Но я сам виноват, сельских нельзя вот так... сразу... с собой брать. Даже если сильно просят. Ты видел когда-нибудь, как кошка при виде воды паникует и впивается в тебя когтями – в руки, лицо, спину. Вот у нас тогда вместо кошака был Мамасик. Его потом так и прозвали – «кошак». Прицепилось к нему это погоняло, ты же знаешь. Но ты же не такой? Смотри, не позорь меня! – погрозил он пальцем и, развернувшись, вошёл в дом. 
 
2.
Из золотистой небесной чаши на город лились солнечные лучи, наполняя лимонным цветом улицы города. Остывший за ночь асфальт снова начинал набирать жар, чтобы полной грудью задышать им после обеда. 
Город у моря окончательно проснулся и теперь наполнялся утренним шумом. 
Каждая улочка или двор вносили в общий поток звуков и запахов что-то своё. Скрипела и повизгивала тачка с силикатным кирпичом. Её, не торопясь, тащил за собой дедушка Магомед, живущий в конце улицы. За день он делает несколько таких рейдов, приворовывая по нескольку кирпичей с соседской стройки, складывая их потом под навесом у себя во дворе. Возле местной домашней пекарни стоит пазик, в который грузили свежеиспечённый хлеб, сверху присыпанный солью и накрытый белой полупрозрачной тканью, – через несколько минут его повезут в близлежащие магазины на продажу. Ещё сонная, тётя Ханзадай, кудахча на ходу так, что ничего не разберёшь, спешит с пустым трёхлитровым баллоном к единственному на улице магазину, у которого обычно по утрам торговали свежим молоком. За ней, держа за руки, тащит на буксире ещё двоих детей её старшая дочка Фатима. Всё это со стороны напоминает торопящийся по своим делам, ни на что не обращающий внимания, деловитый гусиный выводок.
У ворот одного из домов собралась малышня. Их отец, высокий и сухопарый, неловко держа простреленной в Афгане рукой шланг, с напускной ленцой, не спеша, тонкой струйкой поливает асфальт, прибивая к земле пыль. Мокрый асфальт издаёт свой, особый запах. Либо не пахнет совсем. Чувство свежести, витающее после полива в воздухе, само по себе непередаваемо – его никак не описать и не повторить, его можно только почувствовать или вспомнить. И только немного позже, когда проезжающая мимо машина поднимает вслед за собой столб пыли, который окутывает с ног до головы и заставляет жмуриться, чихать и чертыхаться, сожалеешь, что возле каждого дома или учреждения не стоит заботливый, хоть и ленивый, горожанин со шлангом в руке. Одно из многих грустных наблюдений, возникающих по мере знакомства с городом. 
Спальный район уже не спал. Вместе с ним, казалось, проснулась вся местная флора и фауна: во дворах кудахтали куры, где-то протяжно мычала корова, требуя выпустить её из загона, редко лаял и гремел цепями соседский Мишка – смесь «дворовой» и кавказской овчарки, которого боялась, но уважала и любила местная ребятня. Цикады, заряжённые теплом, поймав ритм, без устали стрекотали в пожухлой траве, которая уже успела выгореть на солнце и ждала только шальную спичку, чтобы заполыхать, грозя стать на некоторое время ярко-золотистой, а потом чёрной, как смола. Могло показаться, что где-то в траве затаился целый выводок гремучих змей, угрожающе трещавший своими погремушками, но местным жителям было известно, что таких змей в Дагестане никогда не было. 
В доме на горке жизнь шла своим чередом, по давно заведённому распорядку. Пока вся семья, собравшись на кухне, завтракала, Тагир, Хаджимурад и Булат, вышли из дома, закрыли за собой ворота и двинулись вниз по улочке, мимо соседских домов, центральной улицы, ведущей в город, всё дальше и дальше вниз, спускаясь скрытой тропкой к морю. 
Дом братьев стоял обособленно, на возвышенности, благодаря чему улица хорошо просматривалась и была как на ладони. Казалось, что дом, заняв стратегически важную высоту, наблюдал за жизнью улицы, нависая над ней немым соглядатаем, старым привратником, которому когда-то давно поручили присматривать за порядком, но забыли освободить от такого тяжелого бремени и отпустить за выслугу лет на покой.
Пляж, приморские постройки и море лежали внизу, и взгляду открывалась картина раскинувшегося в разные стороны города, с линией волнолома далеко в море, кранами судоремонтного завода и кораблями, стоящими в доках на ремонте. Пляж, ограниченный, будто скобками с двух сторон каменными насыпями, уходящими в море, желтел и обещал горожанам незабываемый отдых. По утрам, при ясной погоде, кромка неба сливалась с морской синевой, и, только присмотревшись, можно было различить тонкую разделительную полоску, линию горизонта, тянущуюся на сколько хватало взгляда.
В свободное время, сидя на лавочке возле дома, Айшат любила подолгу смотреть на эту линию, казавшуюся ей тонкой ниткой, которую, если протянуть руку, можно взять и потянуть на себя, или, наклонив голову на бок, легко превратить её из горизонтальной в вертикальную, в стрелку, устремлённую куда-то вверх. 
Этим утром времени на всё это не было. Братья уходили на рыбалку и вряд ли появились бы до конца дня, а может быть, даже и вовсе пропали бы на несколько суток, пустившись в очередную авантюру, о которых она узнавала со стороны: в школе, на улице, из разговора родителей. В свои тайны мальчики её не посвящали. Даже Тагир в таких случаях был немногословен, увиливал от разговора, менял тему или просто игнорировал расспросы сестры.
Торопясь, придерживая руками платье, чтобы было удобно, она выбежала на крыльцо в надежде, что братья ещё не ушли, но не успела. Во дворе их не было, а улица, тянувшаяся змейкой вниз, была пустынна. И только дедушка с всклокоченной белой бородкой, не обращая внимания на июльскую жару, сосредоточенно, почему-то тревожно оглядываясь назад, тащил тележку с кирпичами наверх по улице к своему дому, строительство которого велось столько, сколько девочка себя помнила. 
 
3.
Ребята шли быстро. Нужно было торопиться, и Хаджимурад постоянно об этом напоминал, подгоняя братьев. Заминка случилась только при пересечении небольшого дикого сада, в котором росли преимущественно абрикос и тутовник. Булат, побросав снасти, не обращая внимания на негодующие возгласы братьев, забрался на тутовое дерево и, оседлав одну из веток, стал обрывать оставшийся тутовник.
Деревья были так близко расположены друг к другу, что перелезть с одного на другое не составляло никакого труда. Ветви тутовника тесно переплелись с ветвями других деревьев, братаясь и обнимаясь, создав искусственные мосты и канатные дороги, этажи, террасы и даже смотровые площадки. Летом в листве деревьев коротали время мальчишки и девчонки округи. Дикий сад становился для них центром притяжения, местом, где можно было укрыться от глаз родителей. Мир без взрослых. Маленький детский рай.
В воздухе стоял сладковатый терпкий запах, а мошкара не давала житья, заставляя постоянно отплёвываться и отмахиваться. Тутовник уже отходил, и ягод на дереве оставалось немного. Земля под деревьями почернела от переспелого тутовника и стала маслянистой. Тут и там попадались листья, покрытые белой паутинкой, которую сплёл тутовый шелкопряд.
Булат недолго радовал желудок. Внутренний секундомер Хаджимурада остановился. Сделав известный только ей круг, стрелка праздного времяпровождения остановилась в беге и задрожала в тревожном нетерпении. Даже брови Хаджимурада, перевернутые галочки, поползли вверх. Выдержка оставила Хаджимурада, и он выместил своё негодование на младшем брате. 
– Ну, давайте, пойдём уже. Он не будет нас долго ждать. Слазь с дерева, Булат. Быстро! Тага, тяни его вниз! – хватая за ногу Булата, крикнул Хаджимурад.
– Да отпусти ты! Сейчас, я уже закончил. Сейчас-сейчас! Э-э-э, хватит! Ле, отпусти, шайтан! Больно! 
Булат не без помощи Хаджимурада и Тагира оказался на земле, и чуть было не поскользнулся, но удержал равновесие, схватившись за футболку Тагира. 
– Осторожно, порвёшь! 
– Ничего, не порву. Целая ведь? – отряхиваясь, заботливо спросил Булат. – Ты чего мне не помог? Брат называется. Сейчас измазался бы весь в тутовнике, как негр.
– Ты себя в зеркало видел? Все губы чёрные. Ты что, без рук ел?
– Руками. Вот смотри! – Булат поднял руки на уровень лица, показав испачканные пальцы.
– Э-э-э, гуталин. Ладно, пошли. Внизу, на берегу, отмоешься. Море всё смоет. 
Положив руку на плечо Булату и приобняв, как это делают закадычные друзья, Хаджимурад повёл брата в сторону от деревьев. 
– Фу, блин, сколько здесь мошкары! Лезет и лезет. Тагир! Бери спиннинг, удочку, наши вещи и догоняй. 
 
4.
Песок пылал жаром, обжигая подошвы и заставляя бежать вприпрыжку в поисках тени под навесом. Казалось, что жара мутно подёргивается в воздухе, видна и осязаема, как керосиновое пятно в воде. Только вместо воды было голубое махачкалинское небо. 
Мальчишка-солнце к обеду возмужал и превратился в мужчину, который не склонен к переговорам, знает свою силу и стать и ревностно относится к своим владениям. В это время дня он был занят, выжигая ещё оставшуюся зелёную траву, раздавая направо и налево тем, кто не спрятался и кого мог достать, солнечные удары, оставляя на спинах отдыхающих красные поляны обеденного загара. 
Люди лежали на прямоугольниках и квадратиках подстилок, либо прямо на песке и краснели, как раки. Солнце доставало всех: и девочку-подростка, невидимыми цепями привязанную до вечера к жёлтой бочке с надписью «Сулакский квас», и продавщиц кукурузы, завёрнутых в чёрные одеяния, от одного взгляда на которых становилось ещё жарче, и юного, почерневшего от солнца, владельца катамаранов, сдававшего их напрокат. И тех немногих рыбаков, которые, не испугавшись пекла, как стойкие солдатики, сидели то тут, то там на камнях – не гнулись, не ломались и, что особенно важно, не плавились. Каждый в позе ожидания, с леской-тетивой, уходящей в море, и рукой на её пульсе, в надежде, что вот сейчас дёрнется, зазвенит и поведёт в сторону, вправо или влево, может быть, даже под подводные камни. И тогда нужно будет остервенело, что есть силы, крутить катушку, вытаскивая рыбу в этот мир солнца, зноя и горячего, раскалённого воздуха. 
Братья уже миновали железную дорогу, которая, находясь на возвышении, тянулась вдоль пляжа, и спустились вниз, к морю. Теперь они шли коротким путём – мимо рыбаков, сидящих на каменных насыпях, мимо отдыхающих на пляже, мимо навесов, под которыми можно было укрыться от солнца, мимо группы волейболистов и облепивших турник и брусья ребят разного возраста. Один из них, худой и патлатый, кожа да кости, самый рисковый и бесстрашный, привязав руки к турнику, раскачивался вперёд и назад до тех пор, пока не взмыл ввысь и не перевалил своё тело через турник, исполнив «солнышко». Он делал круг за кругом, и все вокруг заворожённо смотрели на него, в том числе и Хаджимурад с братьями. 
Зрители, количество которых вокруг незаметно увеличилось, стали одновременно считать количество кругов, сделанных мальчиком: «…шесть! Семь! Восемь! Девять! Десять!..» – пока тот, наконец, не замедлился и, сделав последний полукруг, не остановился. Подбежали друзья и стали отвязывать руки мальчугана от турника.
– Салам алейкум, Пейз! – Протягивая вперёд руку, Хаджимурад шагнул навстречу гуттаперчевому мальчику. – Неплохо-неплохо! Ещё совсем немного и, чем чёрт не шутит, собьёшь пролетающий мимо самолёт. Ну как там ваша команда после прошлого раза? Придёте завтра на футбольную площадку? Натянем вас опять, как пацанов вчерашних! Или как? Готовы снова проиграть? 
– Ну, это мы ещё посмотрим, кто – кого! – улыбнувшись, ответил Пайзула, которого ребята звали Пейз. – В прошлый раз вам просто повезло. Если бы Фика за вас не играл, то с такой дыркой на воротах, – Пейз кивнул в сторону Булата, – вам вообще бы ничего не светило. Мы в следующий раз тоже подтянем нескольких пацанов, которые на тренировки ходят в футбольную школу. Вот и посмотрим. Вы не одни такие продуманные. 
– Да кто вы вообще такие? Вам ли с такими понтами говорить?
– Хм… Мы? Мы первые ласточки, орлы потом прилетят! – с гордостью сказал Пейз. 
– Э-э-э, братан, да ты вообще кого хочешь подтягивай – не поможет. Это тебе не на турнике круги наматывать и воздух гонять. 
– А ты сам попробуй. Потом и говори… – Пейз лукаво улыбнулся, зажмурил один глаз и показал на турник: – Давай щас прямо проверим, а? 
– Да некогда мне этой ерундой заниматься – с братьями на рыбалку идём. Нас Муртуз ждёт. А то я бы тебе показал, как надо... 
– Воздух гонять? – продолжил Пейз и рассмеялся, хлопнув по плечу Хаджимурада. – Ладно-ладно, тяжеловес! Понял я тебя. До встречи. Муртухе салам передавай! Завтра увидимся, и мы вам покажем, как нужно в футбол играть. Так что смотри, не утони. Отмазки не принимаются. Матч состоится в любую погоду! 
– Уф, ну ты и фуфломёт. Ты в прошлый раз так же говорил. Помотали мы вас. И завтра помотаем – в одну калитку. Пошли, пацаны! – сказал Хаджимурад и зашагал дальше, прочь от турников и брусьев. 
Тагир, которого удивило, что Хаджимурад упустил возможность залезть на турник и показать этому болтуну, что не только он умеет делать «солнышко», решил пока не донимать брата расспросами, боясь разозлить его. Впереди была рыбалка, и портить себе настроение хотелось меньше всего. «Спрошу потом», – решил Тагир и побежал за Булатом, который уже терроризировал вопросами какого-то старичка, ловившего рыбу у камней, вдоволь рассыпанных у побережья. 
– Ну что, дяденька, клюёт сегодня? – спрашивал Булат у старичка. 
Старик, с усами, отдающими желтизной, с привязанной чуть ниже спины подушкой, так, чтобы он мог в любую минуту сесть на неё, а не на камни, рассказывал, по всей видимости, внуку премудрости рыбацкого дела. Скрюченными мозолистыми пальцами он держал концы лески и поводка и показывал мальчику, как нужно завязывать узел «восьмёрку» так, чтобы не потерять поводок от спиннинга. Медленно, оторвавшись от дела, щурясь от солнца, старик поднял голову и посмотрел на Булата: 
– Клюёт, сынок, вот видишь, сейчас вот этому ребятёночку покажу, что и как, и ещё сильнее заклюет. А то он мне уже второй поводок обрывает.
– А-а-а, ну ясно. Значит, мы вовремя пришли. В самый раз, – прыснул от смеха Булат и подмигнул Хаджимураду, подошедшему к братьям. 
Старик называл мальчика ласково, в несвойственной для местных жителей манере, – ребятёночек, чем сильно позабавил Булата, который даже когда старик с внуком превратились в маленькие точки, никак не мог успокоиться и, хлопая себя по согнутой коленке, смеялся ещё сильнее: «Не, ну вы слышали?! Ребятёночек! Ува-ха-ха!».
Волны с взъерошенной белой сединой, по-хозяйски взбирались на камни. Бухали и беспокойно клокотали, пятясь назад, оставляли за собой бледный пенный след. Мокрые, покрытые водорослями, камни лоснились на солнце и ядовито блестели. Теснившие друг друга облака, прикрывая единственный глаз своему закадычному жёлтому другу, меняли не только настроение на пляже, но и цвет моря, лишали блеска валуны у берега, превращая их в чёрных морских истуканов с патлами потемневшей зелени вокруг окаменелых лиц. Скользкие типы, часто сулящие только опасность. Угрюмые каменные физиономии, косматые брови, кривые ухмылки провалов, в которые сначала вкатывалась, а потом, пятясь назад, возвращалась в море волна. Будто исполин, лежащий у берега, наполнив брюхо до предела, торопливо выдыхал её обратно. Кто-то наверху спешно менял декорации, и светило, выплыв из облачного плена, снова готово было с пристрастием наблюдать за купающимся в его лучах приморским городом. 
Мальчики, подогретые ожиданием встречи с морем, шли по берегу, по самой его кромке, шлёпая босыми ногами по мокрому песку, изредка отвлекаясь, собирая ракушки и цветные, обтёсанные и облизанные волной стекляшки. Целые, неповреждённые ракушки встречались редко, а стекляшки, как назло, попадались только зелёного цвета. Море приветливо светило бликами на воде. Праздничное и беззаботное состояние наполнило и не отпускало их всё время, что они шли вдоль морского берега. 
Странно, но, призванный служить местом отдыха, пляж пока ещё сам нуждался в покое и переводил дух перед вечерним наплывом посетителей. Позже, когда работа и время выгонят своих томящихся и изнывающих пленников, пляж заполнится под завязку так, что будет не протолкнуться. Берег станет полосой препятствий, особенно для Булата, который любил пробегать в опасной близости от наполовину закопанных в песок у воды арбузов и бутылок шампанского, которых хищными коршунами охраняли послеполуденные любители расслабиться на море. 
Однако сейчас берег пустовал. Вся пляжная жизнь сосредоточилась возле навесов, но были и те, кто, не боясь обгореть, лежали, как ни в чём не бывало, подставляя свои тела под лучи солнца. 
– Смотрите! – крикнул Булат, показывая куда-то вперёд. Там что-то блестит. 
– Где? – спросил Тагир, вглядываясь в воду. 
– Опять тебе что-то померещилось, фантазёр, – сказал Хаджимурад. 
Тем не менее, заинтересовавшись, ребята пошли быстрее.
У самой кромки воды слабые накаты волн переворачивали с одного бока на другой гладкую серебристую рыбку, которую, видимо, выкинул кто-то из проходящих тут рыбаков. Чешуя, отражая солнечные лучи, переливалась и блестела, и издалека казалось, что в воде лежит потерянная местной красавицей драгоценность. Пойманная и выброшенная, одним глазом она, казалось, смотрела вверх, в небо. Была рыбой, а стала мертвой рыбой.
Всегда, или почти всегда, рыба, лежащая на берегу, в другой, не свойственной ей стихии, становится жалкой. Вообще, любая стоящая вещь или живое существо, попадая в чужой мир, вдруг становится ущербным или даже ненужным, резко выделяется, задерживая взгляд, вдруг обращённый на неё. 
Но знаки судьбы, даже самые явные, были чужды простой, хоть и блестящей рыбке, лежащей на боку и купающейся посмертно в лучах солнца, которые играли на морской поверхности какую-то бесшабашную мелодию, – то ли панихиду, то ли готовый гимн свету и синеве морских глубин, вечности и необъятности Каспия.
«Ну что, поймали тебя, дура, а теперь лежишь и тухнешь. И зачем было ловить? Сейчас плавала бы где-нибудь, росла… Даже рыбаками их не назовёшь… Тьфу!» – подумал Тагир, проходя рядом с рыбкой. Вдруг, неожиданно даже для себя, он нагнулся и схватил её за хвост, размахнулся и кинул насколько мог далеко в море. «Вот так! Глупо ведь, полная ерунда! Разве рыбы, пусть и мёртвые, должны смотреть в небо? Там ведь ничего нет интересного для них. Оно им не нужно, не поймут даже, что это такое перед ними и зачем вообще…» 
– Лети туда, не знаю куда! – крикнул он и засмеялся. 
– Да, и передавай салам там своим, скоро мы за ними придём! Да же, Хаджик?! – размахивая пакетом со снастями и угрожающе потрясая, как копьём, своим спиннингом, задиристо выпалил Булат. Закреплённые на крючках кусочки балберы, так чтобы никто ненароком не поранился, запрыгали вверх-вниз и теперь, когда пыл Булата слегка умерился, покачивались из стороны в сторону. 
– Что ты раскудахтался. Нормально веди себя! Смотри, червей сам будешь собирать, если банку перевернёшь. Как этот… твой… ну как его? Чингачгук! Будешь по земле ползать и следы искать! – засмеялся старший брат, довольный своей шуткой.
– А что, буду великим вождём, жить в вигваме и возьму в жёны какую-нибудь красавицу. Сниму сотни скальпов и буду жить припеваючи, сидеть на годекане, и все будут слушать, что я скажу. 
– Тебе мама сама скальп снимет, если с индианкой свяжешься. Я даже представляю, как она прижмёт тебя в углу, и ... вжииик. Никакая борьба тебе не поможет. Зря только маты протирал на тренировках, у мамы свои приёмы. 
– Да я пошутил, – осклабился Булат в ответ на словесную эскападу старшего брата. – Что, мне жить надоело, с мамой связываться, да и не нравятся мне эти индианки... Чёрные они какие-то. 
– А ты что, белый, что ли? Чахпай! 
– Ну, где я чёрный?! Смотри же. Ну, загорелый, да. Но не чёрный же. Чёрные в Африке бывают, а я белый. Как и все. 
На этом разговор потух, и как это бывает у молодых ребят, полных душевного скиа, который только и ждёт что зажжённой спички, сменился игрой и дуракавалянием. Ребята шли вдоль берега, шутили, подначивали друг друга и пихались, пытаясь втолкнуть кого-нибудь в воду. 
Впереди виднелась каменная коса, уходящая в море, к которой и шли братья. Никто не помнил, как она там появилась, но родители говорили, что это рабочие таким образом отгородили судоремонтный завод и пляж от волн, которые в дни ненастья и моряны становились безжалостны к берегу и всему, что создал без их ведома человек. 
Мальчикам же, особенно Булату, нравилась история соседа по улице, дедушки Магомеда, которую он однажды рассказывал им возле своего дома, сидя, как султан, рядом с разложенной на специальной простыне ватой, обычно служившей внутренностями подушек и матрасов. Всё это, выпотрошенное и вытащенное на белый свет, сушилось под пристальным наблюдением седовласого старика.
Любивший старинные легенды, Магомед настаивал, что каменная коса принадлежит тому самому великану, который однажды присел отдохнуть, и вытряс из сапога столько песка, что хватило на гору Сарыкум. Дескать, великан то ли забыл косу, то ли оставил специально, бросив всё и уйдя на покой куда-нибудь в горы. «Кто знает, – шамкая беззубым ртом, шепелявил дедушка Магомед, пересказывающий легенду на свой лад, дополняя её не известными никому нововведениями, – может быть, великан лежит сейчас где-нибудь высоко-высоко и туры скачут по его спящему телу, принимая его за горы, – до тех пор, пока тот не проснётся и не потянется после долгого сна. Но проснётся ли он? Хм... Не знаю. Уже, наверное, нет. Не его сейчас время, нет ему здесь места».
Дед многозначительно качал головой и молчал. Потом уходил в себя и лукаво улыбался даже после того, как мальчишек и след простыл.
 
(Продолжение следует)


Автор: Тимур Магомаев

Оценить статью

Метки к статье: Тимур Магомаев, Журнал Дагестан, Литература

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

Добавление комментария

Имя:*
E-Mail:
Комментарий:
Полужирный Наклонный текст Подчеркнутый текст Зачеркнутый текст | Выравнивание по левому краю По центру Выравнивание по правому краю | Вставка смайликов Вставка ссылкиВставка защищенной ссылки Выбор цвета | Скрытый текст Вставка цитаты Преобразовать выбранный текст из транслитерации в кириллицу Вставка спойлера
Введите два слова, показанных на изображении: *

О НАС

Журнал "Дагестан"


Выходит с августа 2012 года.
Периодичность - 12 раз в год.
Учредитель:
Министерство печати и информации РД.
Главный редактор Магомед БИСАВАЛИЕВ
Адрес редакции:
367000, г. Махачкала, ул. Буйнакского, 4, 2-этаж.
Телефон:67-02-08
E-mail: dagjur@mail.ru
^