Информация к новости
  • Просмотров: 533
  • Добавлено: 3-04-2017, 15:35
3-04-2017, 15:35

Море вокруг

Категория: Литература, № 3 март 2017

Окончание. Начало см. в № 2 за 2017 год

 

5.

Чёрная надувная лодка качалась на волнах и сулила приключения. Муртуз, закадычный друг Хаджимурада, сидел в лодке и веслом отталкивал её от камней, боясь, как бы чего не вышло. Лодка была чужая, одолженная Муртузом до конца дня. Ему порядочно надоело ожидание, солнце стояло в зените, и нужно было скорее отчаливать, если они хотели вдоволь порыбачить в море. Хаджимурад с братьями опаздывали, и Муртуз вздохнул с облегчением, когда, наконец, увидел всех троих.

– Вы чё так долго? Вот вы даёте! Мне же лодку нужно возвращать, она не моя. Мы такими темпами ничего не поймаем. Хаджик, ты не мог собрать их нормально? Этот, – показывая в сторону Булата, – наверное, спал как всегда. Давайте сюда вещи, ну!

– Не наловим рыбу, так искупаемся, да же, Тага? – подмигнул Хаджимурад младшему брату.

– Ну-у-у… да, – нерешительно ответил Тагир. – Но зачем тогда червей копали, всё это с собой тащили?

– Это ты копал. Не мы же! – засмеялся Булат. – Чего только не сделаешь, чтобы тебя с собой взяли. И посуду помоешь, и червей накопаешь… Да же, Тага?

Тагир, не ответив, отвернулся. Он привык к подколкам братьев, которые иногда были довольно жестокими, но сейчас он еле удержался, чтобы не нагрубить старшему брату. Не любил, когда над ним так шутили, тем более – в присутствии сухопарого Муртуза, который почему-то пользовался уважением и любовью поселковых пацанов.

– Что рожу скривил? Давай лезь в лодку, – прикрикнул Хаджимурад на Тагира. – А ты рот прикрой, Булат. В следующий раз ты будешь червей копать. Тут такое дело, если много понтуешься, потом за это платишь. И никак иначе! Что мне постоянно воспитывать вас приходится? Надоело уже. Вечно грызётесь. Нас и так мало, и кроме твоего брата тебе никто не поможет. За братьев нужно держаться, а не базарить друг с другом. Муртуз! Вот тебе хорошо – ты один, нет у тебя братьев таких, не капают они тебе на мозги, не каркают под руку, как вороны. Ух, опять уеду. Надоело.

– Опять зайцем на товарняке? Чтобы машинист опять тебя под Буйнакском снял и избил?

– Ну, это было давно. А теперь пусть только попробует... Есть у меня одно новое средство на таких кабанов. У Ибры из Кизляра заказал. Во-о-т такой длины! Настоящий, с заточками и кожаными ножнами. Рукоятка деревянная, правда, но зато в руке чётко сидит. – Хаджимурад рассёк воздух импровизированным ножом и заулыбался, польщённый реакцией братьев и Муртуза, которые заворожённо смотрели то на него, то на руку, в которой было зажато невидимое оружие. – А до этого вообще до Ставрополя доехал. Месяц там жил на скотоферме. Знаете, в чём кайф? Утром работаешь, в сене лежишь, помогаешь мясо грузить иногда или ещё какую-нибудь работу делаешь – что поручат, а вечером едешь в город. Ка-а-йф. Знаешь, какие там девочки? Ммм… Конфетки-кокетки. Утю-тю. Не жизнь, а удовольствие. Вырасту, пере­еду туда. Вот увидите!

– Так и переедешь? Друзей бросишь? Ну и давай, вали! Только завоёванные тобой медали я себе заберу, так что не отмазывайся потом. Я их уже забил для себя. Что я тебе не друг?! Так что давай, не жмись! – Муртуз хоть и говорил в шутливой форме, но таким тоном, что сомнений остаться не могло, – он близко к сердцу принял даже отдалённую мысль о возможном переезде друга в другой город.

– Так ты друг, а они – братья, так что... сам понимаешь...

Муртуз, нахмурившись, посмотрел на Хаджимурада. Ярко светило солнце, но лицо Муртуза как будто потемнело, а на лбу пролегла многозначительная складка. В лодке, которая скользила по морской поверхности, ведомая Булатом, повисла неловкая тишина. Её нарушало только неуклюжее шлёпанье вёслами по воде. Чувствовалось, что гребля не входила в число навыков, которыми мог бы похвастаться мальчик.

– Ладно-ладно, – решил разрядить ситуацию Хаджимурад, почувствовав настроение друга. – Что-нибудь придумаем. – А потом, не сдержавшись, как на духу, толчками выдавил из себя: – Чё ты напрягся, дурень! Отдам-отдам, но за приличную цену. Я их своими потом и кровью добывал. Конечно! А ты что думал? Мне уже несколько раз предлагали их продать. Пацаны на всё готовы, чтобы порисоваться, прихвастнуть своими спортивными подвигами, хоть сами из себя ничего не представляют. Блин, мода на понты пошла страшная. Вот и ты туда же. Ладно, отдам! Повесишь себе на стену, или на грудь, но она мала будет у тебя, братка, – так что даже не знаю. Качайся, в общем... Хочешь, штангу подарю, или гантели? – И Хаджимурад, набрав пригоршню воды, брызнул на Муртуза.

Сначала, будто проглотив смешинку, загоготал Булат, а потом, заразившись, словно получив официальное разрешение, засмеялись все. Мальчишеский хохот, как поток, сметающий всё на своём пути, разрушил неловкость, надуманные обиды, и снова вдохнул радость в морскую экспедицию юной команды, чья лодка всё дальше отдалялась от каменной косы и берега.

Булат, раздухарившись и поймав ритм, загр всё лучше. Вёсла то взмывали вверх, то погружались в воду. Рядом с Булатом, опустив руку за борт, полусидел-полулежал Тагир. На носу лодки, держа марку, важно сидели Муртуз и Хаджимурад. Они напоминали Тагиру морских царьков, которым не хватало только трезубца и ожерелья на шею, чтобы сходство стало стопроцентным. Царьки то и дело многозначительно переглядывались друг с другом.

– Чётко гребёшь! Как профессионал! – с гордостью сообщил Хаджимурад младшему брату. – Мы тебя такими темпами на олимпиаду отправим.

– Ага! Гребец из Дагестана приплыл последним, а потом гонялся за соперником с веслом! – сказал Муртуз и расплылся в улыбке.

– Чтобы не быть последним, соперников нужно побеждать до начала соревнований! – веско добавил Хаджимурад. – Либо вообще не соревноваться, если не уверен, что победишь.

– А как же – «главное не победа, а участие»? Не катит уже?

– Отговорка для слабаков. Не по-нашему это, братишка. Рвать надо, грызть, если придётся, но быть первым. Я так привык. Ненавижу слабаков и трусов, а ещё больше неуверенных в себе, тех, кто довольствуется малым. Мне нужно всё! Разве тебе не нужно? Ты готов быть неудачником и брать что дают? Что скажешь, Тагир?

– Да-да, конечно, Хаджик! Ты по-любому прав! Победа или смерть! Так ведь говорили гладиаторы в древнем Риме?

– Так-то так, но ты, похоже, не до конца понимаешь, о чём речь. Все в фильмах и книжках живёшь. Но ничего, мы это поправим как-нибудь. Эххх, вот всё вам нужно вдалбливать, просто так не понимаете...

– Да я всегда готов. Мамой клянусь! – сказал Тагир и, выпятив грудь, несколько раз в шутку ударил в неё кулаком.

– Э-э-э, ещё раз мамой поклянешься – язык оторву! Чахпай и в Африке чахпай! – махнул на младшего брата Хаджимурад и, пряча улыбку, отвернулся.

Тагир, довольный, что стал частью морского приключения, как в романах любимого им Жюля Верна, счастливый и беспечный, облокотился на борт надувной лодки. Водная гладь, как масло, обтекала лодку и лоснилась под солн­цем. Иногда она проносилась мимо дрейфующих островков морского мусора, состоящего из водорослей, мелких деревяшек, пакетов и пластиковых бутылок. Однако это почти не портило впечатления. Вода была чистая и прозрачная. Цвет воды менялся от настроения облаков, которые проплывали над головой и неслись наперегонки с лодкой.

Синим, зелёным, стальным – таким попеременно был цвет глаз Каспия в день, когда ребята решили выйти в море. Жадный взгляд Тагира блуждал по всему горизонту, искал, на чём остановиться, но сталкивался с прищуром Хаджимурада, после чего тот, обычно уверенный в себе, почему-то отводил глаза и начинал смотреть вдаль.

Чайки-хохотуньи парили над головой, то затихая, то вскрывая тишину своим почти человеческим и оттого казавшимся зловещим смехом.

Не обращая внимания на братьев, забывая про море, расстилавшееся перед ним, грезя наяву, Тагир, как добродушный хозяин, отпускал свои мысли на свободу, и они летели как птицы, не останавливаясь ни перед чем. Скользили по зеркальной поверхности Каспийского моря, сливались с воздушным потоком и вихрем проникали в школьные классы и женские раздевалки, в кафешки и кинозалы на вечерние сеансы, футбольные площадки, вились, повторяя повороты горной речки, в которой друзья-сельчане купались до синевы на губах. Вечером же, когда горы закрывали солнце, а тени начинали расти, сельские ребята собирались в райцентре и играли в волейбол. Мысли стопорили лето, давали ему передохнуть, поразмыслить над своим поведением и стать лучше, ведь у лета нет права на ошибку. Все знают, что нет ничего прекраснее лета и молодости, которое его питает. Лето – ничто без молодости. Лето и есть молодость.

Тагир, как и положено младшему, молчал и наслаждался каждой минутой. Уговорив братьев взять его с собой, он пребывал в сос­тоянии легкой эйфории. Все казалось ему исполненным большого значения, откровением, которое непременно нужно будет потом пересказать своим друзьям. Как и Тагир до этого момента, они никогда не ходили в море без ребят повзрослее. Таща на буксире свои надежды, они искали попутного ветра и благословения судьбы, но никто не брал их с собой. Подростковые мечты, вскормленные рассказами старших, висели упавшими на безветрии парусами и ждали с моря погоды. И вот, наконец, удача расплылась в улыбке...

Представлять, как все будут смотреть на него, новообращенного, завернутого в легенду, сделавшего шаг навстречу бессмертию, было до того приятно, что Тагир зажмурился и не заметил, что Булат перестал работать веслами, и лодка резко начала сбавлять скорость.

Открыв глаза, Тагир оглянулся. Вдали желтел буёк-неваляшка, оставшийся за кормой уже как несколько минут. Стало вдруг как-то неуютно и тоскливо. Чайки все так же смеялись своим карикатурным смехом, а солнце жгло шею, решив выбрать только одно место для своей атаки. Береговая линия с пляжем, железной дорогой и пятиэтажками над ней стала очень маленькой, будто выпала из детского игрушечного набора. Гусеницей полз поезд с сидящими в раскаленных вагонах пассажирами, которые ближайшее время будут вести купейно-плацкартную жизнь с однодневными простынями, заварными пакетиками, очередью перед титаном и вечерним променадом по уставшим перронам, прожившим свою очередную жизнь.

Казалось, что там – на пляже, в домах и вагонах, повсюду, но только не здесь, не в лодке, происходит сейчас что-то важное и уже безвозвратно упущенное. Захотелось вдруг вернуться и проверить, так ли это. Вдруг незаконченные дела немым укором всплывут потом, когда уже будет поздно. Когда исправить ничего нельзя – все застынет в вечности, неизменное и неизменённое.

Лодка остановилась и покачивалась на волнах. Пляжный галдёж, съедаемый расстоянием, едва слышался. Голоса сотен людей на пляже доносились до ребят в виде отдаленного гула, сквозь который иногда прорывался чей-то острый и резкий вскрик, который тотчас же затухал. Море гасило любой шум – как с берега, так и с лодки.

– Э-э-эй! Люди! Братва! Мы здесь! – сложив рупором ладони, прокричал Булат. – Мы тута, эй! Слышите?! Эгэгэгей! – замахал он руками так, что лодка начала покачиваться из стороны в сторону. Для балансировки пришлось расставить ноги на ширину плеч и слегка присесть. Враскорячку, как богомол, вытянув руки перед собой, он сделал несколько маленьких шагов к корме лодки, явно переигрывая и преувеличивая опасность оказаться в воде. Краем уха, позади себя мальчик услышал какую-то возню. Братья и Муртуз, по всей видимости, уже начали разматывать удочки и готовить снасти для рыбалки.

Булат развернулся, уже готовый шутливо прикрикнуть на старшего брата, но вместо этого в воздухе взорвался вопль, наполненный ужасом:

– Ааааа! Что вы делаете, уроды!! Отпустите! Нееет! Не хочу!!! Ааааа, блин... тормозите! Вы что, офигели! Хаджимурад! Ты что… отпусти... НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ!

Перед Булатом открывалась весьма странная и страшная картина. Хаджимурад обхватил сзади брата и пытался его приподнять, но Тагир вцепился руками в футболку Муртуза. Поначалу Муртуз помогал Хаджимураду справиться с младшим братом, но потом сосредоточился на том, чтобы отодрать от себя упиравшегося мальчика. Футболка натянулась и вот-вот должна была порваться.

В глазах Тагира читались испуг и безысходность. Хаджимурад был старше и сильнее – оба мальчика понимали, что исход борьбы был предрешен. Раздался треск рвущейся футболки, и Тагир оказался скрученным старшим братом.

– Тише, Тага. Не дергайся. Ну же, давай... Все быстро пройдет, и опомниться не успеешь, – пыхтел Хаджимурад.

Но Тагир по инерции в панике продолжал вырываться и кричать, покраснел от напряжения, матерясь на старшего брата, чего никогда раньше не бывало.

– Отпусти! Я тебя понял! Я больше не буду! Я сам! Я научусь! Не надо, пожалуйста!

Братские объятия, как и обычно, были очень крепкими. Лодка ходила ходуном и грозила перевернуться вместе с ребятами.

– Ну, ещё чуть-чуть, и всё!

Изловчившись, Хаджимурад резко развернулся вместе с Тагиром и наконец вытолкнул его за борт. Раздался всплеск, и Тагир исчез. Несколько секунд ничего нельзя было разобрать, но потом мальчики увидели, как он судорожно бьётся под водой.

Всё это время, пока продолжалась неравная борьба, Булат завороженно смотрел на борцовский поединок, происходящий на его глазах, не в силах ни пошевелиться, ни вмешаться, чтобы защитить своего младшего брата. Даже слова будто застряли в нём, столкнувшись с невидимой преградой, которая никак не хотела покориться. Слова, попав в ловушку, как вода накатывали на бетонную дамбу и бились не в силах преодолеть этот барьер. Булат, как выброшенная на берег рыба, хватал воздух открытым ртом, старался прийти в себя и выдавить хоть слово, но никак не мог совладать с собой. Негодование напрочь лишило его возможности говорить. Наконец дамба, сдавшись напору рвавшихся наружу слов, не выдержала, и на Хаджимурада с Муртузом обрушился кас­кад слов. Ругательства, чертыхаясь и спотыкаясь, навалились гуртом друг на друга, образовав справедливый поток негодования и злости.

– Вы что творите, придурки! Хаджимурад, вытащи его оттуда! Он же утонет, посмотри. У-у-у, бараны! Кто же так с братом поступает?!

– Ничего, захочет жить, поплывёт! Я же выплыл.

– Блин, футболку мне порвал, шакал тряпочный! – сказал Муртуз, осматривая нанесённый ему ущерб. – Как клещ вцепился!

– Его же не видно, смотри! – И Булат дёрнулся к краю лодки в надежде помочь брату.

– Тормози! Не трогай! Пусть сам попробует выплыть! Утонуть не дадим. Ты что, думаешь я… изверг какой-то? Брату дам умереть?! Давно хотел научить его плавать, а он ни в какую. Стыдно было перед дядькой тогда в Сулаке. Тага, как щенок был жалкий, вцепился в меня, боялся вывалиться. Трус! Не будет у меня такого трусливого брата. Сколько ему лет? А плавать до сих пор не умеет, позорит меня. И живёт у моря – хоть каждый день ходи. Чего не научился?! Давно пора! Пусть плывёт! Меня так же учили плавать. Ничего, живой, плаваю как ихтиандр. Смотри! У него начинает что-то получаться.

Там, под тонким слоем синей морской воды, как будто зависнув на одном месте, бултыхался Тагир. Вынырнуть у него не получалось, а судорожные взмахи руками под водой, казавшиеся плавными и лёгкими, не давали ему полностью пойти ко дну. В надежде вдохнуть, он неестественно вытягивал голову, но это не помогало. Огромные выпученные глаза, делали лицо неясным и расплывчатым, практически незаметным. Казалось, тонули только его глаза.

Лицо обрамляли пряди волос, которые, будто намагниченные солнцем, отчаянно тянулись вверх. Они смешно извивались вокруг лица и напоминали одновременно макаронины и маленьких змеек – слепых, но стремящихся к свету. Как окаменевшие, ребята в лодке смотрели туда, в морскую бездну, и кричали, стараясь помочь Тагиру советом, но тот, конечно, не слышал ни слова.

– Греби! Шустрее! Активнее руками! Давай, ну же! Ногами, ногами работай! Борись! Не сдавайся! Во-о-от! Не так, ну же... Ещё-ещё! Мешок, блин!

Глаза стали исчезать, погружаться всё ниже и ниже – их стало почти не видно.

– Тащи его наверх! – спохватившись, крикнул Хаджимурад, и сам, не дожидаясь помощи, схватил весло и, вытянувшись, опустил его в воду, поближе к тонущему брату. Когда Тагир ухватился за весло, Хаджимурад начал подтягивать его к лодке, приговаривая: «Ну, ничего, ты у меня научишься плавать! Станешь мужчиной!»

Сначала показались руки Тагира с побелевшими от напряжения костяшками пальцев, которые как присоски впились в весло, а потом и его голова. Мокрые волосы, которые сильно отрасли за лето, вытянулись во всю длину и облепили лицо Тагира так, что его практически не было видно, – словно за занавеской. С него в три ручья текла вода, футболка прилипла к телу. Оказавшись в лодке, он сел, согнувшись в три погибели, как старик, которого придавила жизнь своей тяжестью и несправедливостью, и тяжело дышал. Загар его, казалось, потускнел и потерял в цвете. Ярко-красная кожа стала бледно-фиолетовой, как только набирающая цвет слива. Плечи и спина вздымались и опускались, из груди вырывался тонкий свист. Поникшая голова и опущенные плетьми руки завершали образ человека, только что проигравшего главную битву, которая только может быть, – за жизнь. Тагир хрипел и отплёвывался, но не двигался, застыв в одной позе. Сил хватало только для того, чтобы дышать. В это время Муртуз рассматривал порванную футболку, изредка поглядывая поочередно то на одного, то на другого брата. Хаджимурад молча сидел и лихо хрустел пальцами. Булат, немного успокоившись, то и дело нагибался и заглядывал Тагиру в лицо, спрашивал всё ли у него нормально, на что тот утвердительно кивал головой.

– Тебе надо было шустрее руками работать и ногами, молотить ими изо всех сил, – прервав своё молчание, заговорил Хаджимурад. – А можно, как лягушка, разводить ими в стороны, отталкиваться вверх, понимаешь? А ты вокруг себя руками махал, как ниндзя какой-то... Ноги вообще не использовал. Конечно, так ко дну пойдёшь... Это никуда не годится. Я же тебе показывал сто раз, как нужно загр. Блин... Это же нетрудно. Что ты тупишь – смотришь на меня, как баран на новые ворота?! Давай соберись!

Булат сочувственно посмотрел на Тагира. Мало того, что он только что едва не утонул, так его после этого ещё и отхлестали словами. Булату было жаль младшего брата, но в разговор вмешиваться не хотелось. Эта нерешительность передалась его телу – он поёжился и перевёл взгляд на Муртуза, который начинал раздражать тем, что жестами, мимикой и взглядом показывал, как он грустит о порванной футболке.

Сейчас было уже не важно, что скажет Булат. Его старший брат, сталкиваясь с трудностями, только сильнее упрямился. Что-то в нём переключалось, и между ним и целью, которую он преследовал, лучше было не попадаться – перемелет жерновами своей воли, продавит своим упрямством, которое, как и всякая яркая черта характера, приносила ему порой как пользу, так и вполне реальный вред. Зная о своём нраве, он тем не менее не мог его контролировать, горько потом сожалея о том, что сказал лишнее или поступил опрометчиво, поддавшись искре негодования или гнева. Вот и сейчас Хаджимурад в очередной раз обжёг взглядом младшего брата, который поднялся со дна и присел на резиновый борт лодки.

Попрёки брата вернули Тагира к жизни. Времени, пока он сидел с опущенной головой, хватило для того, чтобы жизнь снова заструилась в венах. Щёки порозовели, дышать стало легче. Он оживал на глазах. Убрав волосы с лица и откинув их назад, Тагир презрительно смерил взглядом Хаджимурада. Плотно сжатые губы прочертила тонкая ломаная линия.

«А глаза у него снова нормальные, маленькие стали. А то совсем как циклоп был, бедолага», – подумал Булат, с интересом рассматривая брата. Трудно было угадать, какие мысли сейчас овладели им, но выражение его лица не сулило ничего хорошего. Даже слабое напоминание о только что пережитых страданиях вдруг исчезло.

Привстав, Тагир снизу вверх взглянул на Хаджимурада и с дрожью в голосе, сквозь зубы процедил:

– Не-на-ви-жу...

«Ненавижу», – хотел ещё раз крикнуть Тагир в лицо брату, но его возглас оборвался.

– Нена... – только и успел выкрикнуть мальчик. Хаджимурад неожиданно и резко двумя руками толкнул брата в грудь так, что тот снова вылетел за борт.

– Это хорошо, что ненавидишь! Теперь точно выплывешь! – крикнул вдогонку уже ничего не слышащему брату Хаджимурад.

 

6.

Прямо над головой Тагира тонкой плёнкой лежало море. С виду спокойное и безмятежное, оно скрывало от взгляда ребят схватку за жизнь, которая происходила под водой. Первые несколько секунд после падения Тагиру потребовалось осознать, что он опять оказался в воде. В голове пойманными птицами бились мысли о Хаджимураде, смерти и пропасти, которая зияла под ним. Положение, в котором он снова очутился, вызывало ужас и панику, забирало столь необходимую силу. Несмотря на отчаянную борьбу, первобытное желание остаться в живых, Тагир медленно шёл ко дну. Вода, тёплая наверху, внизу была жутко холодная. Он чувствовал носочками могильный холод бездны, которая находилась под ним. Ледяная вода, словно зарядившись электричеством, кусала его и заставляла ещё сильнее работать ногами, предпринимать отчаянные попытки вырваться из этого тугого и вязкого плена. Море, будто сети, окутало его и тянуло вниз, в свои чертоги, о которых он, единожды увидев, никогда и никому не сможет рассказать.

Там, где-то над ним, в другом, далёком от него мире, было светло и тепло, летали весёлые чайки, ходили по земле, разговаривали и смеялись люди.

Тагир видел над собой небо и солнце, которое как будто стало ближе, упало к самой кромке, и до него можно дотянуться руками, только лишь вынырнув, но вынырнуть не получалось.

От напряжения звенело в ушах, и голову будто сдавило железным обручем. Воздуха! Нужно немножко воздуха! Туда! Наверх! Новая волна страха захлестнула Тагира, который из последних сил грёб руками и ногами в на­дежде хоть на секунду вынырнуть и украсть глоток воздуха.

Солнце изменилось, став вдруг далёким и практически недосягаемым. Оно больше не тянуло его наверх, а нависало над ним, давило на него всей своей тяжестью. Перестав звать его, служить магнитом, оно вынуждало отвернуться от него, обратиться в бегство, сдаться тёмной синеве под ногами. В конце концов, всё закончится быстро – стоит только сделать вдох, и всё изменится. Глубокое море даст ему новую жизнь, предложит что-то другое, ведь просто так умереть нельзя. С ним-то это точно не произойдёт. Не может произойти. Сейчас… сейчас его вытащат. Что это? Рука или весло? Спасательный круг?

Каспийская фата-моргана манила его, кружила вокруг, создавая фантастические образы, которые мелькали и исчезали за сотые доли секунды. Свет над головой сжимался в кольцо, а после расплывался, сливаясь в одно сплошное яркое марево, будто солнце накрыло водную поверхность своей широкой ладонью, не давая места даже маленькой заблудшей тени. Из друга солнце превратилось во врага – холодного, расчётливо взирающего сверху вниз.

«Ну почему же они не вытаскивают меня! Хаджимура-а-ад!»

Мозг устал бороться, а руки и ноги из последних сил, как запрограммированные, работали, не давая ему раствориться во тьме моря, всегда готового принять любую жертву. Гостеприимная стихия каждый год сжимала в своих объятиях бесчисленное количество неумелых пловцов. Дети и подростки, юные испытатели жизни и собственных возможностей десятками засыпали в этих объятиях навсегда. А матери ходили вдоль берега и подолгу ждали – до сентября и дальше – в надежде, что объятия рано или поздно опостылят суровому Каспию, и тело ребёнка прибьёт к берегу. Ветер-сердяга гнал облака и волны, неистово дёргая из стороны в сторону заранее надетый чёрный платок, – олицетворение материнской боли и смирения.

«А можно, как лягушка, разводить ими в стороны, отталкиваться вверх, понимаешь?..»

В помутневшем сознании возник голос Хаджимурада, а потом и зелёная лягушка – уже мёртвая, на рельсах, дрожащих от приближающегося поезда. И мальчишки, разбегающиеся в стороны, чтобы потом, когда поезд проедет, посмотреть на тёплую и ещё дымящуюся корочку, которая осталась от зелёной путешественницы.

«Как? Вот так? Или так?! Боже, я уже не могу! Помогите мне, ну же!»

Тагир выпустил последние остатки воздуха изо рта и, как пойманная на крючок рыба, забился ещё сильнее, одновременно размахивая руками и ногами под водой, как крыльями. Раз-два, раз-два. Тусклое солнце стало ярче. Кто-то снова красил его в золотистый цвет.

Раз-два. Раз-два. Ещё раз! Ещё немного! Лёгкие разрывались, а голову изнутри проверял на прочность чей-то таран, который с каждым разом бил всё сильнее. Бам! Бам! Бам!

Глаза застилала вода, и видеть что-либо перед собой становилось всё труднее. От нарастающей паники хотелось крикнуть, но тогда все закончилось бы в одно мгновение. Агония, заключённая в доли секунды. Вода ворвётся внутрь, обожжёт, сдавит, а потом разорвёт грудную клетку, сознание потухнет, и всё станет безразлично. Терпеть! Как же невыносимо засветило солнце! Или это вспышки угасающего разума, и сейчас наступят полный мрак и тишина?

Жиганул яркий свет, полоснул рапирой, оглушил его со всех сторон и ослепил. Мир вдруг стал наступать на него со всех сторон. Воздух ворвался в лёгкие, как только Тагир вынырнул на поверхность и сделал глубокий спазматический вдох, похожий на всхлип. Снова смеялись родные чайки, плескалось море, голоса что-то кричали, но разобрать слова не получалось, так как Тагир то и дело уходил под воду и снова появлялся на поверхности моря.

Всё чаще мелькала на поверхности его голова, неловко шлёпали по воде руки. Шумным, пыхтящим чудищем, отфыркиваясь от попадавшей в рот воды, Тагир грёб по направлению к лодке. Однако ближе она не становилась.

В ногах прибавилось тяжести, а на руках гирями повисла усталость. Алчное море не хотело его отпускать.

Так страстно желавший кричать под водой, звать на помощь, позабыв о мужской гордости, теперь мальчик не издавал ни звука. Потребность в этом отпала. Тагир забыл, что можно кричать или умолять братьев ему помочь. Всё это исчезло, испарилось. Измождённый, наглотавшийся морской воды, он хотел только добраться до лодки, опереться о твёрдую поверх­ность, вцепиться руками в чёрную резину, в натянутый вокруг лодки трос, в Хаджимурада, во что угодно – только бы снова почувствовать себя в безопасности.

С момента, как Тагира снова выбросили в воду, прошла всего пара минут. Ребята увлечённо болели за Тагира и не заметили, как пролетело время. Азарт захлестнул их, как завсегдатаев соревнований, скачек или букмекерских контор. Время Тагира под водой, наоборот, тек­ло медленно и вязко. Ему казалось, что прошла целая вечность. Секунды тянули за собой минуты, которые слипались, а потом таяли и умирали, растворялись в море и обещали Тагиру бесконечную борьбу за существование.

Недосягаемая лодка – мираж на поверхности воды – стала вдруг осязаема и материальна. Совсем рядом она надеждой качалась на волнах. Тагир видел Булата, который, поставив одну ногу на борт лодки, смотрел в его сторону, махал рукой, будто приглашая его, и что-то выкрикивал.

 

7.

– Смотри, у него получается. Красавчик! Давай ещё чуть-чуть! Хаджимурад, дай весло, я его вытащу. Ну, красавчик, братишка. Краса-у-учик! Теперь вместе до буйка будем плавать, а может, и в Иран махнём, если сил хватит.

– А дядя Ваня с Первухи, знаешь, как плавает? Медленно, как будто в замедленном режиме. Морж, блин! Еле тащится, но не тонет. Железный, блин, мужик.

– Да оставь ты этого дядю Ваню в покое. Нашёл, кем восхищаться. Ему на кладбище уже прогулы ставят. И вообще, он не тонет потому, что худой, как тарашка.

– Не, это всё татуировки. Он говорит, что они у него заговорённые, и он сам заговорённый.

– Ну да, верьте… Оставьте да этот кармагал, – вмешался в разговор Хаджимурад. – Смотрите лучше, наш ихтиандр почти доплыл.

– Если бы ты не отгр от него, то Тага давно бы уже в лодке был. Он за нами уже пару минут плывёт.

– Ему это только на пользу. Раз начали, то надо до конца довести.

– Это ты начал. Если б знал, то не поехал бы с вами. Я брата топить не собирался.

– А кто его топит? – недоуменно развёл плечами Хаджимурад. – Вон смотри, как он плывёт, рассекает... Гигант! Ещё «спасибо» мне скажет. Теперь, как и мы, морским будет.

– Волком, что ли?

– Ага, волчонком. Будет с нами в море ходить, сетки ставить, за горизонтом следить, рыбу вытаскивать... Да мало ли дел у нас бывает в море и после, на берегу. Тебе ли не знать?

– Ну да, есть такое, – ответил Булат, а после, подумав немного, обеспокоенно добавил: – Но умение плавать – это одно, а наша рыбалка – это совсем другое. Не мелкий ли он ещё для такого? Там ведь погранцы... А они те ещё уроды. Хорошо, если тепло, – перевернули лодку и плыви. А если холодно. Ты забыл, что случилось с дядей Абдулом? Нас же мама убьёт.

– Утонешь, домой не приходи? – язвительно заметил Хаджимурад. – Помню-помню. А старших они вообще не щадят. С вертолёта на моторы мешки с песком кидают, прикинь?

– Хватит шутить. Ты прекрасно понял, о чём я говорю.

– Понял. Но ты, брат, поостынь. Забываешь, кто тут главный и кто решает. Ладно, хватит языком чесать. Пора его вытаскивать. А то придётся за ним нырять, а я чего-то не хочу. Может, ты нырнёшь, раз так переживаешь? – усмехнулся старший брат. – Держи весло, Булат. Вытаскивай этого мокрого щенка. Он уже не утонет. Живучий! Весь в Магомедовых! Наши так просто не сдаются. Грызть землю будут, но не сдадутся.

– Землю? – развеселился Муртуз. – Ты сначала до неё доплыви. Тут же кругом только море. Придумай что-нибудь поинтереснее. Достань, что ли, свой компас, мореплаватель.

– Не мешайте, уроды! Лучше помогите! Что встали? – прохрипел Булат, с натягом втаскивая Тагира в лодку, который уже во второй раз стал уловом команды резинового судна.

Тагир ввалился в лодку и распластался, насколько это было возможно, на дне. Казалось, что он не может надышаться, так шумно и жадно он ловил воздух ртом.

Муртуз по-отечески, сочувственно, посмотрел на синего, покрытого гусиной кожей Тагира и, улыбнувшись, взъерошил его мокрые волосы.

– Ну, вот и всё. С почином, барагоз! Натворил дел! – весело рассмеялся он, глядя на мальчика, который напомнил ему бледную тень себя прежнего.

– Всё позади, сейчас будем рыбу ловить. Всё закончилось, не парься. Тебя никто больше не тронет. Ты прошёл испытание. Мужик! – гордо сказал Булат и хлопнул его по плечу так, будто хотел выбить из мальчика оставшийся в нём дух.

 

8.

Солнце, повзрослев, ослабило хватку и снисходительно взирало сверху на обитателей города. В матовом небе неподвижно застыли золотисто-жёлтые, цвета охры облака. Охапками они нависали над морем, пестуя своё значение и важность – безмолвные свидетели, воздушные корабли, севшие на мель в отсутствие ветра. Скоро они проводят золотистый шар за горизонт и растворятся в надвигающейся темноте.

Предвечерний покой нарушил отдалённый гул, который становился всё сильнее. Небо задрожало, и кукурузник совсем рядом, хоть пригибайся, прочертил свою прямую линию.

Ребята, вытащив лодку на берег, запрокинув головы, прикрыв руками глаза от солнца, провожали взглядами железную птицу. В пропитанных солнцем и солью, в них ещё бился пульс моря, но прежнего энтузиазма уже не было. Вдоволь насытившись морем и наловив кучу рыбы, они хотели поскорей вернуться домой. Распрощавшись с Муртузом, братья двинулись вдоль берега. На обратном пути уже не хотелось веселиться, измываться друг над другом или устраивать забеги наперегонки. Тагир, которого примирило с братьями море и рыбалка, шёл, задумавшись, озираясь по сторонам, удивляясь количеству отдыхающих на пляже.

– Очень кушать хочется, – тоскливо заметил Тагир, – мама, наверное, хинкал или чудушки приготовила... М-м-м... как ноет в животе... Кишки друг с другом махаются...

– Да что там осталось?! Скоро дома будем. Вот мама обрадуется: мы ей рыбу – она нам еду. Нормальный обмен, да же?

– Да же, да же. Потерпите немного, – заботливо сказал Хаджимурад. – Я вот, например, люблю чувство голода. Потом с таким удовольствием ешь.

– Точно, Хаджик, точно! – оживился Булат. – Я тоже люблю это чувство. С таким кайфом ешь, уф... А потом снова хочется стать голодным-голодным, чтобы снова наесться-наесться.

– Тага, я же тебе говорил, что он выдумщик и балаболка, – кивнул в сторону Булата Хаджимурад. – Ну что бы мы делали без его трескотни под ухом?! Совсем от скуки сдохли бы.

Хаджимурад чувствовал, что между ним и Тагиром разговор не вязался, и поэтому пытался как-то ослабить эту натянутость, всячески стараясь вовлечь его в беседу. Но тот хоть и поддерживал разговор, делал это без желания, сосредоточившись на дороге и море, которое словно магнит притягивало его взгляд.

Тихо крадущиеся волны мягко обхватывали щиколотки, струились вокруг, неохотно откатывались обратно в море и снова заговорщически ползли по песку.

Море казалось таким же вечным и необъятным, как и в любой другой день, однако теперь что-то изменилось. Тагир чувствовал духовное и телесное родство с ним, будто бы они побратались, дали по рукам и поклялись в вечной дружбе, которую скрепили не кровью, нет, но чем-то большим и многозначительным.

Казалось, что если море исчезнет в одночасье или вдруг высохнет, то ему будет очень-очень худо. Море же, случись что с Тагиром, напротив, всё так же качало бы свою гладь, выливаясь из краёв в дни ненастья и ветров, сетуя на ещё одного обещавшего быть с ним навсегда, но исчезнувшего товарища.

В набегавших на пляж волнах Тагир видел, то скромную девушку, подбирающую платье, подолом которого служила морская пена, то гордого и спокойного юношу, закатывающего белые пенистые рукава перед работой. То казалось ему, что из воды смотрит на него седой старец Каспий с белыми висками и всклокоченной бородой.

Устыдившись возникающих в голове ассоциаций, Тагир деланно усмехнулся и украдкой посмотрел на шедших рядом братьев. Никто не заметил его настроения и непрошеной слезинки во взгляде? Всё было, как и прежде.

Впереди маячил подъём в горку, медленно катился по рельсам поезд. Его пассажиры повысовывались из окон, стояли в проходах между вагонами, смотрели на пляж и море отовсюду, откуда только можно было. Железная раскалённая змея с десятками завистливых глаз.

Поезд остановился и уставился вниз – на море. Вдруг от одного из вагонов оторвался человек, спрыгнул с платформы и устремился вниз по склону горы, по одной из дорожек, которые, как ручейки, стекались вниз, к заасфальтированной дороге, а потом и к пляжу.

Вслед за ним, преследуя беглеца, катились щебёнка и мелкие камешки, вздымалась маленькими облачками пыль. Жигуль, набитый детьми, клаксоном напомнил о себе, но парень промчался мимо, даже не взглянув в его сторону. В одежде, с разбегу, он плюхнулся в море, подняв столб брызг и вызвав всеобщее восхищение.

– Во даёт, – завистливо прошептал Булат.

Заворожённо он смотрел, как парень с шумом вынырнул, весь мокрый и счастливый. Рубашка, расстёгнутая на груди, облепила его со всех сторон. Как ребёнок, он шлёпал руками по воде, смеялся, прыгал вверх, а потом отталкивался назад и, запрокидывая голову, падал на спину. Снова и снова. Жадно, не останавливаясь даже на секунду. Казалось, весь пляж смотрел на его игрища, оценивал его детскую непосредственность и радость свидания с морем. Восхищение боролось с завистью, а находило в итоге с улыбкой на устах горделивое снисхождение. «Мы-то тут. Всегда рядом. Можем искупаться, как только захотим. Но мы тебя понимаем, брат. Радуйся, жаждущий моря гость. Наслаждайся и смейся, а мы посмотрим. Запомни этот момент, а мы запомним тебя. Бери! Наслаждайся нашим морем, и никогда не забывай этот летний день», – читалось во взглядах отдыхающих на пляже махачкалинцев.

Раздался свисток. Поезд сдвинулся с места и вдруг снова встал как вкопанный. Все услышали, как вагоны, перестукиваясь, проверяли на прочность связь друг с другом. Тух-тух-тух-тух! Тух-тух-тух-тух! Маленький гром, сотрясение воздуха, которое трудно проигнорировать и не заметить. Но парень купался не в море, он купался в своей любви к нему, в коротком единении с ним. Молодой человек, авантюрист, которых так любят жители горных краёв, не слышал ничего, кроме плещущейся вокруг воды. Море поглотило его, захватив разум и чувства.

Поезд, установив прочность связи, снова постучал своими железными суставами, вагоны рассчитались на первый-второй, и состав, подавшись вперед, медленно тронулся. Раздался пронзительный гудок, и беглец спохватился, испуганно подняв голову и устремив взгляд наверх.

Пассажиры поезда отчаянно махали ему, то ли прощаясь, то ли призывая поторопиться. На секунду парень завис в нерешительности, а потом рванулся вверх – сначала из воды, а потом через пляж и наверх, по горке, буквально карабкаясь к поезду. Несколько цепких рук помогли ему забраться в вагон, и толпа, наблюдавшая за ним с пляжа, взорвалась одобрительными возгласами и редкими аплодисментами. Поезд, лениво набирая скорость, скрылся за деревьями, и жизнь пляжа снова вернулась в прежнее русло.

Оставшийся путь ребят прошёл без приключений. У перехода через железную дорогу они снова повстречали желтоусого старика с внуком, которые задержались у высохшей травы, раскинувшейся вдоль рельсов. В ведре плескалось с десяток тарашек и бычков, но не этот скудный улов сейчас занимал старика и мальчишку. Пригнувшись, оба напряжённо вглядывались в выгоревшую на солнце траву.

– Дяденька-дяденька, а, дяденька, что вы ищете? – спросил, подкравшись поближе к старичку, Булат.

– У-у-у, шпингалеты, опять вы! Тсссс, – шикнул старичок на Булата. – Шумные вы чересчур. Ни рыбу половить, ни ящерку внуку показать.

– Да что, я ничто! Просто спросить хотел, – слегка обиделся Булат.

– А не лучше вот так, – сказал Хаджимурад и кончиком спиннинга потревожил жёлтую траву.

Тут же, как по заказу, из травы, быстро-быстро махая хвостом, выскочила жёлтая ящерка и, засеменив лапками, скрылась из виду. Тагир сделал резкий выпад ногой, пытаясь наступить на хвост ящерице, но не успел.

– Эх, мазила, – сказал дед, – никакой реакции. Ладно, что теперь делать. Ну? Ты увидел ящерку? – спросил он у внука.

– Да, чуть-чуть. Такая маленькая и быстрая. Жёлтая, как трава…

– Если наступить ей на хвост, то тот оторвётся и будет ещё долго дёргаться как будто живой. Вот так, смотри, – Булат изобразил пальцем оторванный хвост и улыбнулся, посмотрев на братьев.

– Хватит-хватит, хватит с него на сегодня... Насмотрелся всякого, ещё оторванных хвос­тов не хватало.

Булат недоумённо уставился на старика. Странно было слышать в его голосе раздражение и недовольство, но он промолчал. Не спорить же со стариком, доказывая, что просто хотел поиграть с мальчиком, удивить его рассказом о ящерке.

– Отец, ты так говоришь, будто вы с пацанчиком не рыбу ловили, а чудовищ каких-то. Что можно увидеть на море кроме загорающих людей и рыбаков?

– Утопленника! – вдруг неожиданно выпалил мальчик. – Он лежал на песке синий-синий и не шевелился. Вокруг него собралось во-о-от столько людей. – Мальчик развёл руки как можно шире. – Но я всё видел. Глаза у него были открытые, а изо рта шла вода. А потом пришёл доктор. Но он не торопился, как будто не хотел его спасать. У него был чемоданчик, и я думал, что он достанет лекарства или свои приспособления, но он просто начал что-то писать в тетрадке. И никто ему не сказал, что надо быстрее его спасать. А потом приехала машина с мигалкой, – продолжил, захлёбываясь словами, свой рассказ мальчик, – и… забрала его. Дедушка, он теперь в больнице, и у него всё хорошо?

– Конечно, внучок. У него теперь всё хорошо. Аллах забрал его. Теперь у него всё хорошо. Лучше и не бывает.

Мальчик понимающе посмотрел на дедушку.

– Как у бабушки?

Старик задумался. Обвёл глазами мальчишек, улыбнулся, а потом, ласково погладив внука по голове, сказал:

– Да, родной. Как у бабушки. Они ушли, а мы остались, и им лучше, чем нам, поверь. Им всем там очень хорошо. Когда-нибудь мы снова встретимся, но не сейчас, а гораздо позже. А теперь пошли. Твои родители тебя, наверное, заждались – покажешь им свой улов.

 

9.

Свежий ветер врывался в окно толчками, сгибая цветы на подоконнике, которые кланялись ему неистово, с излишним усердием, заискивая перед варваром, который гулял по дому и хлопал незапертыми дверьми и створками окон. Дом кряхтел и вздыхал, хрустел половицами, звенел сквозняком, гремел шифером на крыше. Погода резко изменила настроение, с моря несло прохладой, где-то наверху храбрился дождь.

Тагир сидел на чердаке и смотрел в окно, наблюдая, как вдалеке волнуется и рокочет море. Оно было как на ладони. Таким близким и в то же время недосягаемым. Начинало смеркаться.

Над домом, несколькими уровнями выше, широко расставив ноги, стояла телевышка, близость которой была только кажущейся. Оптический обман вводил в заблуждение и заставлял думать, что до неё рукой подать. На самом деле это было не так. Отец всегда говорил Тагиру, что вышка должна служить ориентиром в его жизни. «Если потерялся в городе и не знаешь, как найти дорогу домой, просто иди, пока не увидишь вышку. Помни, на лбу у себя высеки, что, как только ты её увидел, до дома недалеко, а значит семья рядом. Я – рядом».

За телевышкой тянется обязательная череда горных вершин, напоминающих издали ломаную линию кардиограммы, которая скачет вверх-вниз. Там, за горами, тоже горы, но их не видно. За одной нашей горой – две чужие, и так – до бесконечности. Зато видны кучные облака, которые зачем-то жмутся друг к другу. Их можно принять за папахи, которые кто-то нахлобучил на горные вершины, а сливовую дымку под ними – за складки ускользающего дня, который окончательно исчезнет, канет в неизвестность, медленно перевалившись через горные хребты, куда-то туда, в наступающую ночь.

Но пока она только собирает свой походный рюкзак, а море открыто взгляду, можно помечтать и подумать. Мысли вольны в своём пути и забредают в самые потаенные уголки сознания, отбрасывают тени, которые тянутся нескончаемо длинно и неотступно следуют за своим юным хозяином, куда бы ни заводило его воображение, в какую сторону бы он ни направлялся. Сегодня мысли были полны сомнений, натыкались на раздрай и хаос и беспокойно метались из стороны в сторону. Моральные кульбиты и нравственные страдания, непонимание себя самого и возникающих чувств, не давали Тагиру покоя. Нет! Покоем тут и не пахло.

«Как лучше думать, с закрытыми или открытыми глазами?» – спросил у себя Тагир и сделал очередную затяжку. Курить он начал в прошлом году, пойдя на поводу у друзей, которые дымили в школьной раздевалке. Теперь он недоумевал, зачем ему было это нужно. В общем-то, он легко мог обходиться без сигарет, да и курить толком не умел. Но сейчас, глядя на море и вспоминая прошедший день, он не заметил, рука сама потянулась к тайнику, где он держал сигареты. «Буду курить назло Хаджимураду. Он ещё пожалеет! Сдам его со всеми потрохами, как дойдёт дело. И Муртузу достанется, хотя он-то что… Это всё Хаджик – опыты решил на мне ставить», – думал Тагир.

Тагир недоумевал, как можно любить и ненавидеть одновременно? Он был настолько зол на Хаджимурада, что ни с какой другой злостью, даже по отношению к врагу, его чувства было не сравнить.

Обида на Муртуза, также участвовавшего в сговоре, не шла ни в какое сравнение с тем, что испытывал к своему родному брату Тагир. Всё в нём пылало, а планы отмщения буравчиками сверлили мозг, то сводя его с ума, то вдруг прекращая натиск. Немного поостыв, он уже расхотел мстить брату. Сердце, ошпаренное кипятком, теперь студил холодок равнодушия и недоумения. Он ещё был слишком мал и не мог представить, что чем ближе родственные связи, тем сильнее в случае разлада ненависть. Она по-особому жжёт, портит кровь и характер, отпускает на волю те слова и поступки, которые обычно прячут глубоко-глубоко в сердце, о которых и не знаешь вовсе. Дойдя до точки, переступить через родного человека становится легко, даже приятно. Всё происходит само собой и уже никого не удивляет. В первую очередь не удивляет тебя.

Ему было невдомёк, что нет ничего хуже братской ненависти, как и нет ничего сильнее братской любви. Всё, что пережил Тагир, горечью разливалось внутри него, но, как и любое лекарство, горькое по своей сути, было целебным и приносящим пользу. Мысли-перевёртыши подталкивали его к поиску оправданий старшему брату, а уважение и привязанность к Хаджимураду облегчали поиск. Прощение росло и становилось крепче. Ему и нужна-то была самая малость – время. А впереди его было предостаточно.

Тагир сделал ещё одну затяжку. Дым, как виноградная лоза, обвивал его пальцы, держался за них до последнего, а потом медленно плыл вверх до тех пор, пока ветерок не подхватывал и не уносил его с собой.

«Зато теперь я умею плавать, – подбадривая себя, подумал Тагир, – вот друзья, удивятся. Теперь я совсем взрослый». Но хвастаться перед друзьями почему-то не хотелось. Теперь это казалось ненужным и лишённым удовольствия. Тагир подошёл к окну, ещё раз окинул панораму моря, обнявшегося с городом.

Ветер крепчал и, казалось, говорил на всех дагестанских языках. Скоро придётся закрыть ставни и спуститься вниз, к семье. Но пока можно не торопиться и задержаться на несколько минут. Ещё раз вспомнить море, которое всегда будет с ним. Теперь уж точно.

У каждого из нас своё море. Для кого-то оно – время, в которое мы забрасываем удочку, а кому-то – идеальный собеседник. Море умеет слушать, но мало кто умеет с ним разговаривать. Тагир тоже не умел, но теперь они будут говорить друг с другом на одном языке. Было бы здорово, подумал Тагир, замахнуться, и от плеча, размашисто, что есть силы, закинуть леску в небо, и ловить там, в зависимости от времени суток, звёзды или пушистые клубы облаков, временами так похожие на сладкую вату, которая тает в руках. Вот только какую наживку приготовить для небесной синевы, на что клюют звёзды и другие светила, как поймать облака, висящие над головой молчаливыми свидетелями жизни на земле, песке и воде.

Тагир улыбнулся. «Вот из-за таких мыслей я и становлюсь неженкой. Поэтому Хаджимурад и вынужден был так со мной поступить. Подтолкнуть меня. Вот он меня и подтолкнул», – подумал и недобро усмехнулся Тагир, отчётливо вспомнив поединок в лодке и падение в воду. Сердце защемило, но не от жалости к себе. Причина крылась в чём-то другом. Чтобы унять неприятное чувство, Тагир стал расхаживать по чердаку и рисовать глазами узоры на стене. Время шло и за окном небо нахмурилось ещё сильнее, а на горизонте стали стягиваться тучи.

Почему-то сильно захотелось поговорить с братом. Но сейчас из этого не вышло бы ровным счётом ничего. Пока вся семья в сборе, и внизу не протолкнуться, разговора не получится – всего не скажешь. Да и когда Хаджимурад признавал свою вину, даже пустяковую? Раскаяние, которое всегда состоит из жертвы, было совсем несвойственно Хаджимураду. Тут бы просто поговорить с ним по душам, объяс­ниться, сказать, что море теперь не страшное, и он был во всём прав. «Станет ли меня слушать Хаджимурад? Или просто отмахнётся, мол, не придавай этому большого значения? Хм... Выслушает! Он умеет слушать, если надо. Но теперь уже, наверное, завтра. Или позже… Когда-нибудь! Когда будет удобный момент, и никто не сможет помешать. А сейчас пора спускаться вниз».

– Тагирчик, – услышал он материнский голос, – ну что ты там запропастился? Или нашёл что-то на чердаке? Так спускайся и покажи, мы все посмотрим.

– Девушку, что ли, там прячешь?!! – прогоготал Булат.

– Тьфу, наджас, дурак! – услышал Тагир возмущённый голос мамы и щелчок, который, судя по всему, послужил звуковым сопровож­дением щедрой оплеухи, которой был награж­дён Булат.

Тагир довольно хмыкнул и представил выражение лица Булата. «И всё-таки он молодец. Как здорово, что у меня есть такой брат, как Булат», – подумал Тагир.

Багровое солнце, вконец состарившееся, почти исчезло из виду, и Тагир наконец перестал всматриваться вдаль. Сумерки скрыли порт, пляж и принялись за море, которое стремительно впитывало темноту. Ветер, совсем осмелев, нёс с собой морской воздух и вольный запах надвигающихся перемен. Раздался гром, сильнее затрещали деревья, у кого-то во дворе завыла собака. Вдалеке зажглись и замерцали огни промысловых кораблей. Тагир запустил сигарету в окно, и она исчезла в темноте. Ещё раз посмотрев туда, где должно было быть море, он закрыл ставни. По крыше дома забарабанил дождь.



Автор: Тимур Магомаев

Оценить статью

Метки к статье: Тимур Магомаев, Море вокруг, Журнал Дагестан, Дагестан

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

Добавление комментария

Имя:*
E-Mail:
Комментарий:
Полужирный Наклонный текст Подчеркнутый текст Зачеркнутый текст | Выравнивание по левому краю По центру Выравнивание по правому краю | Вставка смайликов Вставка ссылкиВставка защищенной ссылки Выбор цвета | Скрытый текст Вставка цитаты Преобразовать выбранный текст из транслитерации в кириллицу Вставка спойлера
Введите два слова, показанных на изображении: *

О НАС

Журнал "Дагестан"


Выходит с августа 2012 года.
Периодичность - 12 раз в год.
Учредитель:
Министерство печати и информации РД.
Главный редактор Магомед БИСАВАЛИЕВ
Адрес редакции:
367000, г. Махачкала, ул. Буйнакского, 4, 2-этаж.
Телефон:67-02-08
E-mail: dagjur@mail.ru
^