» » Владимир Севриновский
Информация к новости
  • Просмотров: 771
  • Добавлено: 11-06-2017, 19:14
11-06-2017, 19:14

Владимир Севриновский

Категория: Литература

Лебеди

Рюкзак c теплой одеждой оттягивал плечи. Бахилы и шапка с трудом помещались в карманах ветровки. Помахивая лыжными палками, я шел по раскаленной дороге, дрожащей от марева. Кругом расстилалась степь– сухая земля, покрытая пучками травы. Изнемогая от жары, я приближался к цели – знаменитому на весь мир конезаводу N.

Дорога проходила через огромный поселок. Крепкие казацкие дома белели на солнце. Громко кричали подростки, гоняющиеся за мячом. На них молча смотрел кряжистый дед с окладистой седой бородой. Словно сошедший со старинных черно-белых снимков, он неподвижно сидел на завалинке. Застывший, спокойный – будто провел здесь не одну сотню лет, и ни революции, ни войны не могли покол его.

Но вот и ворота в лошадиное царство– об этом красноречиво говорит вплавленный в решетку металлический силуэт коня. Кирпичные казенные здания, а за ними, в тени деревьев, первые левады. В ближайшей резвится соловый конь. Кося на меня умным глазом, он грациозно пробегает рысью вдоль ограды. Красавец высоко поднимает ноги, копыта еле касаются земли. Кажется, жеребец не бежит, а неторопливо летит, любуясь собственным изяществом. Впоследствии я узнал, что он был пробником. Едва ли найдутся лошади, чья участь более печальна и унизительна. Пробников используют, чтобы проверить, готова ли кобыла в течке принять жеребца. Как только он разгорячит ее и лошадь отведет хвост, готовясь быть покрытой, беднягу отгоняют прочь, и его место занимает породистый конь, жирный и могучий, которому некогда тратить время на глупые ухаживания.

У здания правления, совмещенного с заброшенным манежем, величественный нач­кон давал интервью молоденькой журналистке. Вокруг суетился оператор. Заметив меня, они удивленно замолчали. Воспользовавшись паузой, я представился и сказал, что хочу пожить немного на конезаводе, знакомясь с его жизнью и упражняясь в верховой езде.

– А почему вы так странно... – наконец, выдавила из себя журналистка.

Пришлось объяснить, что я лишь сегодня вернулся с Эльбруса.

– И что, взошел? До самой вершины? – недоверчиво спросил начкон.

Я кивнул.

– Петр Саввич! Возьмите его, пожалуйста! – радостно запрыгала девушка.

Жесткие губы начкона тронула улыбка:

– Тому, кто взошел на Эльбрус, я просто не могу отказать. Часто ездишь на лошадях?

– Два раза в неделю.

– Мало, нужно заниматься каждый день. Ну ничего, завтра дашь расписку, что мы не несем за тебя ответственности, и можешь садиться на лошадь. А сегодня я... занят...

И он покосился на журналистку с оператором.

 

Квартирка, выделенная мне, была просторной, но заброшенной и пустой. Прежние хозяева вынесли все кроме сотни-другой мушиных трупиков. Что ж, крыша над головой есть, а остальное приложится. Я расстелил на полу флисовую куртку и штаны – получился неплохой матрасик. Осталось только положить на него спальник, и роскошная постель была готова. До ночи было далеко, и я пошел знакомиться с обитателями конезавода.

– Ты верхом ездить умеешь? – говорит мне высокий чернявый конюх вместо приветствия. Его зовут Вадька, он – один из самых молодых работников.

– Умею.

– А слабо отличить чистокровку от ахалтекинца?

– Не слабо.

– Тогда пошли.

Он подводит меня к обширной леваде, в которой пасутся кобылы с жеребятами. Золотисто-рыжие, гнедые, соловые, с элегантными длинными ногами и чуткими ушами.

– Попробуй определить, кто она, – Вадька тычет пальцем на ближайшую кобылу.

Я судорожно вспоминаю, чем ахалтекинцы отличаются от чистокровок. Ахалтекинцы – одна из древнейших пород, не похожая на других ни статью, ни характером. Чуткие, нервные, они способны на настоящую привязанность к человеку, тогда как большинству лошадей все равно, кто на них ездит – важно лишь мастерство всадника. Тщетно хозяева надеются, что лошадь приветствует их ржанием по большой любви. Да, любовь есть, но не к человеку, а к морковке у него в руках.

Был на юге и более действенный способ добиться преданности лошади. Молодое животное надолго сажали в яму, и каждый прохожий кидал в него камнем или палкой. Лишь хозяин приносил вкусную еду. Такая верность питалась не любовью, а всеобъемлющей ненавистью лошади ко всем людям за исключением хозяина.

Многие всадники хотят, чтобы лошадь их искренне любила, но это ей не свойственно. Некоторые обманывают себя, покупая видимость любви за морковку. Но именно это качество я полагаю наиболее достойным уважения. Кони чужды слепой привязанности, они судят по делам. Можно скрыть от человека трусость, жестокость, слабость. Впечатлить его богатством, властью и умением жонглировать словами. Но лошадь оценивает тебя строго и беспристрастно, и горе тебе, если не сдашь экзамен этому гордому и мудрому учителю.

– Ну что застыл? – смеется Вадька. Ему лень ждать, пока я определюсь, и он отвечает за меня:

– Смотри: у чистокровок грива длиннее, а у ахалтекинцев вся холка – лысая. И шея выгибается прямо вверх. Ни у кого больше нет такой шеи. Разве что у лебедя.

Мы продолжаем разговор на завалинке у конюшни. Вскоре к нам присоединяются еще двое – худой Ваня с жиденькими усами цвета спелой пшеницы и Павел – молчаливый кряжистый мужик с туповатым, печальным взглядом пьяницы. Павлу лет сорок, а возраст Вани определить невозможно. Такие люди живут десятилетиями, почти не меняясь, и потом в один момент становятся стариками.

Казаки достают дешевые сигареты, и начинается извечный философский спор, верный спутник ночных пьянок и длительных перекуров. Разница лишь в том, что о чем ни ведется речь – о космосе, человеческой цивилизации или о женщинах – в ней то и дело проскальзывают кони.

– Женщины – словно лошади, – мечтательно говорит Вадька. – Самые лучшие не покоряются тебе сразу. Они сопротивляются – гордые, независимые. С ними поначалу тяжело. Но зато потом, когда твоя воля пересилит, такая отдаст тебе все, и будет несравнимо щедрее, чем скучная деревенская кляча, которую может заездить любой трус и дурак.

Вечереет. С поля приходит табун. Десятки лошадей толпятся у моста через речку, отделяющую конезавод от степи. Наконец, ворота распахиваются, и лошадиный поток устремляется внутрь. Поднятая сотнями копыт, клубится пыль, и дрожит земля от конского топота. Слышны крики людей и звонкое ржанье. Конюхи запруживают лошадиную реку, разбивают ее на ручейки, которые послушно втекают в разверстые ворота конюшен. Все застывает до утра. Лошади отдыхают в денниках. Даже во сне они разные: боязливые дремлют стоя, как их осторожные дикие предки или косячные жеребцы, которые не высыпаются годами, дабы не прозевать попытку бунта. Другие лежат, беспечно разметав ноги на всю ширь денника. Кто-то тихонько посапывает, кто-то зычно храпит, издавая невероятные звуки. Если такого разбудить, вид у него будет смешной и нелепый: глупая спросонья физиономия, взлохмаченная грива, нижняя губа, болтающаяся как тряпка. Но сегодня никто не потревожит лошадиный покой. На конезавод опускается душная южная ночь.

 

На следующее утро в правлении значительно меньше народу – многие отправились в Пятигорск смотреть «Большой Приз». Раньше работников забирал специальный автобус, но на этот раз пришлось добираться своим ходом.

До города меня подбросил Георгий – веселый кавказец, у которого в соседней деревне нехитрый строительный бизнес. Он ехал на вокзал искать среди бомжей новых работников.

– Я им все устроил – и ночлег, и еду. Даже телевизор поставил! Что еще нужно? И все равно беда. Иной не успеет деньги получить, глядишь – и пьяный валяется. Молодые, здоровые, а работать не хотят. Бездельники, вах! Приходится часто за новыми ездить...

Высаживая меня у вокзала в Минеральных Водах, он дружески хлопнул по плечу и сказал:

– Попадешь к нам, в Воскресэнское, заходи – гостем будешь! Постучи в любой дом в деревне и спроси, где живет грузын. Грузына все знают!

 

Пятигорский ипподром недалеко от города, у подножья горы Бештау. Сотни зрителей растекаются по деревянным трибунам, построенным по распоряжению маршала Буденного. Некоторые вплотную подходят к дорожке. Оттуда удобно фотографировать лошадей. К тому же, толстый кавказец бойко торгует шашлыком в паре метров от ограждения. Совсем иная публика на втором этаже. Чиновники в летних шляпах советского образца и взлохмаченные старики оставляют на программке карандашом только им понятные пометки. У тотализатора– суматоха. Но самые опытные не спешат в кассы. Они выжидают. Наконец, мимо трибун проносятся к стартовым боксам лошади. Кто-то мчится ровным галопом, кто-то летит стремглав, кто-то мотает головой и упирается, смущая болельщиков.

– Да, да! – шепчет старик с полным ртом металлических зубов. – Ровно идет, бестия! Красив, черти б его драли, сукина сына!

И только теперь, собственными глазами увидев пробежку, он несет в кассу замусоленный червонец.

Владимир Севриновский

 

Одна за другой выходят лошади на дорожки ипподрома. С именами пышными– Кимберлейн, Сакраменто; нелепыми– Абонемент, Вариант, Стилистика; и даже «деловыми» – Икея и Банкомат. Надменные чистокровки – продукт столетий труда английских селекционеров. Грациозные ахалтекинцы, у которых форма ушей и холки куда важнее спортивных качеств. Миниатюрные красавцы арабы – их хвосты воинственно подняты и колышутся на ветру, словно стяги.

Большинство скачек начинается далеко за поворотом. Издали кажется, что всадники в ярких камзолах плывут по воздуху. Но вот они ближе, ближе – и все заслоняют лошади. Глаза горят, ноздри раздуваются, копыта гремят, как африканские барабаны. Что они чувствуют – азарт? Животный ужас, заставляющий трепетать огромное сердце и рваться сухожилия? Или, быть может, человек окончательно превратил их в живые механизмы, сотни килограммов мяса, имеющие лишь одну цель – бежать, бежать, бежать...

 

Когда я возвратился, конезавод молнией облетела радостная весть – одна из кобыл заняла второе место. Такой успех здесь выпадает нечасто. И дело не в лошадях – многие из них блестяще выступают не только в Пятигорске, но и в Москве, и даже за рубежом. Но – лишь после того, как переходят из конезавода к частникам. Только они правильно готовят их к соревнованиям и нанимают дорогих жокеев.

 

– Хочешь купаться? – спрашивает Ваня поздним вечером.

Еще бы!

Он выкатывает мотоцикл – ржавую таратайку полувековой давности. Мотор не заводится. Конюх долго шаманит с металлическим брюхом. Наконец, раздается хлопок, и двигатель выплевывает сгусток огня. Ваня удовлетворенно смеется. И точно – старинная колымага оживает. Мы лихо подъезжаем к конюшне. Внутри Павел пересыпает овес в большой мешок. Его руки дрожат от напряжения.

– Помочь? – спрашиваю я, еще не понимая, что происходит.

Он отрицательно мотает головой. Наконец, туго набитый мешок перевязан бечевкой и водружен в коляску мотоцикла. Павел плюхается поверх него. Я усаживаюсь на заднее сиденье, и мы рывком трогаемся с места.

Вместо прямой асфальтовой дороги Ваня мчит на заболоченный берег. Мотор всхлипывает, как истеричка. Свет фары нервно мечется по колдобинам и мелким взхолмьям. Мотоцикл скачет по ямам, козля, будто норовистый жеребец.

– Пригнись! – кричит Ваня, и тут же над головой из тьмы возникает огромная ветка.

Увернуться удалось с трудом.

Мы проезжаем засыпающий поселок, мотоцикл пересекает автомагистраль и, заложив крутой вираж, замирает у прямой полоски воды, поблескивающей в лунном свете.

– Канал, – коротко поясняет Ваня. – Вода – прямо из Кубани. Чистая, не бойся. Только за проволоку держись, когда выходить будешь, а то бетон скользкий, весь в водорослях.

Мы раздеваемся и прыгаем в воду. Неглубоко. Косые бетонные плиты сходятся внизу почти под прямым углом. Тела фосфоресцируют в свете звезд.

Когда я выбрался из канала, Ваня и Павел уже прикладывались по очереди к горлышку бутылки.

– Хлебни-ка, – Ваня щедрым жестом протянул ее мне. Я понюхал и отшатнулся. От мощной волны сивухи зарябило в глазах. Не дождавшись моей помощи, Павел и Ваня быстро допили остатки, и мы пустились в обратный путь.

Мотоцикл остановился, фырча и отдуваясь, рядом с домом Вани. Хозяин при помощи Павла выволок мешок из коляски и оттащил его во двор. Стол на веранде, словно скатерть-самобранка, мигом наполнился угощениями. Огромная кастрюля супа с домашней лапшой источала вкусный пар, рядом примостилась сковорода с шипящей яичницей. Почетное место в центре занимала, естественно, бутылка водки.

– Знакомься, моя супружница, – радушно произнес Ваня, указав на стоявшую в дверях хозяйку дома. Вокруг деловито сновали трое сыновей, серьезных и молчаливых. Самому старшему не было и десяти. В руке он сжимал топор. – Сам-то ты женат?

Я отрицательно покачал головой.

– Зря! – осуждающе сказал Ваня. – Обязательно скорее женись. Я как из десантуры пришел, много тут дел натворил. Ничто не сдерживало, понимаешь? Здесь нравы строгие. Участковый прошлый хотел порядок навести, так очередь в спину получил. Новый – наш человек, дружу с ним пока, да придет и его черед... Сволочь ментовская... У нас ведь тут у многих оружие припрятано. И тоска смертная... Так я и понял – либо женюсь, либо загремлю в тюрьму ко всем чертям.

– Это точно, – буркнул Павел, пережевывая кусок яичницы. – Жениться – первое дело...

– И вот, живу помаленьку, – продолжил Ваня. – Свой дом, свои дети. Мои ведь дети, Глаша?

– Твои, твои, – без улыбки ответила жена.

– То-то же! – погрозил Ваня пальцем, отчего-то сразу повеселев.

– На следующей неделе немцы приезжают, будут лошадей покупать. Обязательно сходи, посмотри! Петр Саввич им всех показывать будет, и чистокровок, и ахалтекинцев. Красота! Наливай, Паша! За лошадей!

– Ваня! Может, хватит? – спросила жена.

– Наливай, кому сказал!

Я едва пригубил водку, а мои новые приятели уже осушили стаканы.

– Нам, вообще-то, пить нельзя, – Ваня доверительно дыхнул в лицо перегаром. Его светлые наивные глаза поблескивали.

– Почему?

– Мы – молокане. Религия такая. У нас тут и церковь есть. Красивая! Обязательно тебе покажу. Мы пришли сюда из Турции.

– Мусульмане, что ли?

– Нет же, христиане. Разве я похож на турка?

Глядя на его русые волосы и прокуренные усы щеткой, понимаю: не похож.

– В общем, мы – особенные христиане, – расплывчато пояснил Ваня. – Ближе к мусульманам. Нам пить нельзя, как прочим православным. И курить – тоже.

– Почему же ты тогда и пьешь, и куришь?

– Нельзя мне иначе, – тихо ответил Ваня.– И рад бы, да нельзя. Те из нас, кто не пил, давно уже в сумасшедшем доме. Или в гробу. Проклятое место, Володя. Проклятое... И никакого выхода нет...

– Да, дурное место... – эхом отозвался Павел.

Кусок яичницы чуть не застрял у меня в горле.

– Не может быть, чтобы не существовало выхода! – воскликнул я.

Ваня ухмыльнулся:

– А ты знаешь, сколько я зарабатываю? На какие деньги должен кормить жену и детей?

Он назвал сумму, и в мозгу тенью пронеслась мысль – я обычно вдвое больше оставляю, коротая с подругой вечер в московском ресторане средней руки.

– Но это же просто невероятно!

– А что делать? Желающих и на такую зарплату пруд пруди. Чуть что не так, мигом выгонят и возьмут другого. Нет здесь иной работы! Во всем поселке – только один конезавод, и больше ничего!

– Так уезжай в Москву! Ты – молодой, здоровый. Легко заработаешь в несколько раз больше!

Лицо Вани вплотную приблизилось к моему. Мощный запах сивухи ударил в ноздри.

– Володя, друг мой, – сказал он пустым, выцветшим голосом. – Я и рад бы уехать. Пусть Глаша меня забудет, я готов.

– Ваня! – укоряюще воскликнула жена.

– Не спорь, забудешь! – Он стукнул по столу кулаком. – Мигом нового мужичка найдешь. Мне виднее! Но я согласен, это нормально. Другое меня тревожит. Вот вернусь я через три года, постучу в дверь, а мой сын выйдет на порог и спросит: «Что за дядька к нам пожаловал?» Этого я не хочу, Володя. Этого не будет. Лучше умереть.

 

Тарахтящий мотоцикл медленно ехал по ночной улице. Мы проезжали мимо стаек подростков. Алели огоньки сигарет. Кто-то бренчал на гитаре, кто-то просто слонялся без видимого смысла.

– Будут приставать – скажи им, что ты – мой друг, – бросил на ходу Ваня. – Если не уберутся, обращайся ко мне. Мигом урою.

На этот раз мы въехали в конезавод через главные ворота. Драндулет, чихнув напоследок, остановился у моего скромного обиталища.

– Можно, мы на минутку зайдем? – спросил Ваня.

Едва переступив порог, Павел присвистнул.

– Вот это да... А мы думали, ты – друг Петра Саввича, он тебя по знакомству поселил...

– Я же тебе говорил, что увидел его вчера впервые в жизни!

Павел не ответил, только прошел дальше, в комнату. Ваня с бутылкой последовал за ним.

– Зачем ты тогда приехал? Неужели только на лошадей посмотреть?

– Разве этого мало?

– И какие тебе больше всех понравились? – улыбнулся Ваня.

– Конечно же, ахалтекинцы! – воскликнул я. – Они такие красивые! Разве их можно не любить?

– Да, красивые, – вздохнул Ваня, помрачнев.

– И к человеку они совсем по-другому относятся. Говорят, из всех лошадей только ахалтекинцы могут по-настоящему любить хозяина.

– Была у меня когда-то кобыла-ахалтекинка, – раздумчиво произнес Ваня. – Я на ней на работу ездил. Шустрая, хорошая. Но уж очень прилипчивая. Изводится, нервничает без хозяина. Иногда сорвется с привязи и разыс­кивает меня всюду, мордой тычется. Дура...

Помолчал и прибавил:

– Нет ее больше.

 

Уже несколько раз Павел с Ваней налили и выпили. Бутылка пустела на глазах.

– Смотри, какая забавная вещица! – Ваня поднял с пола непонятный деревянный инструмент, забытый у батареи прежними хозяевами.

– Не твоя? – спросил он Павла.

– Нет, не моя.

– И не твоя?

Я помотал головой.

– Что ж, должно быть, я обронил, – и он принялся непослушными руками запихивать инструмент за пазуху.

– Положи на место, Ваня, – сказал я.

– Что? – спросил он.

– Это – не твоя вещь, положи обратно.

Владимир Севриновский

Ваня завел глаза вверх, словно неожиданно увидел на потолке что-то интересное. Его правая рука юркнула в карман штанов и извлекла шило.

– Моя, не моя... Кто теперь разберет... – произнес он, перекатывая шило в широкой ладони.

Я растерялся. Мозг отказывался понимать: как может человек, только что делившийся последним куском, заколоть тебя из-за старой деревяшки, не нужной ни тебе, ни ему! Ситуация казалась по театральному абсурдной, но внезапно возникшее где-то рядом с желудком скользкое ощущение пустоты напоминало: я уязвим и смертен. Ваня косо, отсутствующе улыбался, и я вновь почувствовал на себе его взгляд. Добрые, светлые глаза. Такие бывают у лошадей. У жеребца, вырвавшего зубами кусок мяса из бедра всадницы, проезжавшей мимо. Глядя на добродушную морду этого травоядного – всегда такого спокойного, такого покорного тяжелой, подчас жестокой воле хозяина, – я не чувствовал ни отвращения, ни страха. Только удивление и непонимание. Мое мироощущение за долгие годы так слилось для меня с реальностью, что внезапно вскрывшаяся щель между ними пугала не меньше, чем шило. И я не видел и не вижу способа ее залатать.

– Ваня, я обещал Петру Саввичу, что здесь все останется в целости и сохранности, – выдавил я из себя. – Обещал, понимаешь?

Думаю, мои слова звучали не слишком убедительно.

На мгновение Ваня замер. Потом небрежным жестом положил шило обратно в карман, а вещицу – на прежнее место. Прильнул к горлышку бутылки, высасывая остатки вонючей жидкости.

Когда Ваня заговорил вновь, его голос был совсем другим – глухим, словно померкшим.

– Лебляди... Красивые, суки... Любимчики Петра... Ненавижу их, всех ненавижу! Что в них толку, кроме красоты? Призов не берут, быстро не скачут. То ли дело чистокровки! А он возится с ними, как с писаной торбой. Время и деньги переводит. Так бы взял нож и перерезал их всех до единого. На мясо. Красавчиков этих нежных.

– Не горячись, – утробно промычал Павел.

– Помолчи! Накипело у меня! – крикнул Ваня. – Ничего, скоро придет наше время! Лопнет терпение, польется кровушка по всему Кавказу! До всех начальничков руки дойдут, и до Петра вашего Саввича. Тогда они поймут, каково с нами так обходиться, да поздно будет. Близко это время, помяни мои слова. Близко!

Он поднялся, шатаясь. Мы с Павлом подхватили его с двух сторон и повели к выходу. В коридоре мышцы его костистых рук расслабились, и он произнес:

– Хороший ты, Володя, парень. Простодушный совсем. Нельзя такого, как ты, обидеть.

– Пора, Ваня, пора, – подталкивал его Павел, чудесным образом почти протрезвевший. Я распахнул дверь, и добрые глаза Вани вновь блеснули:

– Хочешь, поди, чтобы мы ушли?

Я пробормотал что-то неразборчивое, упершись взглядом в мусор на крыльце.

– Четко отвечай и в глаза гляди! – гаркнул Ваня, внезапно выпрямившись.

Я промолчал.

– Никогда не отводи взгляда! Те, кто отводит взгляд, здесь долго не живут, понял?

Не дожидаясь ответа, он резко повернулся и исчез во тьме.

 

Всю ночь я беспокойно ворочался. Громкий кашель рвал редкие лохмотья сна. Кашлять я начал еще на Эльбрусе, но приступы исчезли после восхождения. Теперь они возобновились с утроенной силой и подбрасывали мое тело, как марионетку.

Наутро я с трудом выполз из дома. По опустевшей улице проскакал Вадька на молодой неоседланной кобыле. Лошадь кричала от страха и приседала на задние ноги, но Вадькины икры крепко сжимали взмыленные бока.

За поворотом я повстречал Павла. Он сидел на груженой сеном телеге, которую бодро тащил игреневый русский тяжеловоз. В руке Павел сжимал вилы.

– Ишь, стервец! – заметил он, поздоровавшись. – Только вил и боится. Иначе с места не сдвинешь. Можно еще прут потолще взять, но тут самое главное – побольше им размахивать, не касаясь спины. Стоит хлестнуть случайно, он мигом сообразит, что удар такой мелочью для него незаметен, и перестанет слушаться. А вилы он завсегда уважает. Да ты аккуратней с ним, а то мигом укусит!

 

На степь навалилось полуденное марево. Воздух дрожал, кашель терзал легкие. Возле реки Петр Саввич уже четыре часа позировал фотографу. Он стоял в белой рубашке на фоне конезавода, и к нему по очереди приводили лошадей. Маток с жеребятами и могучих производителей. Ахалтекинцев и английских чистокровок. Рыжих, гнедых, вороных... Затем уставший начкон сел в свою «Волгу» и уехал, так и не подписав разрешение на верховую езду. «Завтра» – буркнул он, подвозя меня до деревенской столовой.

Остаток дня я провел в компании рыжего ахалтекинского жеребенка – столь родовитого, что даже сидеть в его присутствии было неудобно. Любознательный юный принц ходил за мной по пятам, то и дело пробуя на зубок. Делал он это из чистого дружелюбия – у лошадей считается хорошим тоном покусывать друг друга за холку. Так мы и гуляли вдвоем, пока кобыл с жеребятами не загнали на ночь в конюшню.

 

На следующее утро я собрал рюкзак и сдал ключи от дома приветливой бухгалтерше.

– Что ж вы так, – огорчилась она. – К нам, на Ставрополье, люди едут здоровье поправлять, а вы – наоборот...

Когда я покидал конезавод, табунщик погнал лошадей в степь. Высокие, грациозные, шли вперед буланые ахалтекинские кобылы с жеребятами. Короткие темные гривы подчеркивали изящество гибких шей, блестевших на утреннем солнце. Торжественно и спокойно выступали соловые лошади, казавшиеся ожившими статуями из чистого золота. И снова, как в первый раз, дух захватило от их невероятной красоты.

– Лебеди, – прошептал я. Затем повернулся и, не оборачиваясь, зашагал прочь – туда, где меня ждала дорога. Пыльная асфальтовая дорога, ведущая домой.


Оценить статью

Метки к статье: Литература, Владимир Севриновский, Лебеди

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

Добавление комментария

Имя:*
E-Mail:
Комментарий:
Полужирный Наклонный текст Подчеркнутый текст Зачеркнутый текст | Выравнивание по левому краю По центру Выравнивание по правому краю | Вставка смайликов Вставка ссылкиВставка защищенной ссылки Выбор цвета | Скрытый текст Вставка цитаты Преобразовать выбранный текст из транслитерации в кириллицу Вставка спойлера
Введите два слова, показанных на изображении: *

О НАС

Журнал "Дагестан"


Выходит с августа 2012 года.
Периодичность - 12 раз в год.
Учредитель:
Министерство печати и информации РД.
Главный редактор Магомед БИСАВАЛИЕВ
Адрес редакции:
367000, г. Махачкала, ул. Буйнакского, 4, 2-этаж.
Телефон:67-02-08
E-mail: dagjur@mail.ru
^