» » Блокнот Сергея Чекмарева
Информация к новости
  • Просмотров: 662
  • Добавлено: 15-06-2017, 21:37
15-06-2017, 21:37

Блокнот Сергея Чекмарева

Категория: Общество, Литература

Эти записки солдата Великой Отечественной Сергея Чекмарева в редакцию передал его внук Алексей. После войны Сергей Александрович жил в Избербаше, после переехал в Махачкалу. Работал в обкоме партии. И до конца своих дней, по словам Алексея, крепко верил в идею, в коммунизм, который он строил всю сознательную жизнь.

Здесь − отрывки из блокнота уже взрослого человека о себе 17-летнем. Всего лишь год из долгой жизни.

 

«Начал в октябре 1967 года.

Блокнот Сергея Чекмарева

 

<…Был холодный, дождливый со снегом февраль 1943 года. Кубань, где жила наша семья, только что освободили от немецко-фашистских захватчиков и люди с радостью сбросили с плеч тяжелое бремя оккупации и снова возвращались к мирному труду…

…В феврале 1943 года я получил повестку явиться в военкомат на призывной пункт. Комиссии, разумеется, глубокой не было, ибо всех, и больных и малолетних, зачислили в запасной стрелковый полк, дислоцированный в ст. Белореченской Краснодарского края.

Проводы были бедные, ибо после оккупации народ настолько жил бедно, что даже нечего было дать в дорогу новобранцам.

…С пешим строем было несколько подвод, где находились наши нехитрые вещи и мы новобранцы все плелись за подводами с понурыми лицами, ибо знали, куда идем и еще более приходили в замешательство, когда по пути на дороге нам встречались разбитые автомашины, трупы убитых лошадей и людей. Особенно запомнили нам случай по пути, когда нам встретился сожженный сарай в степи вместе с несколькими партизанами. Как нам объяснили, перед отступлением немцы группу партизан заперли в этом сарае и сожгли, среди них была девушка и по утверждению некоторых как будто Зоя Лушкина, которую я знал по комсомольской работе: она работала секретарем РК комсомола.

С таким подавленным настроением мы поздно вечером пришли на место будущей нашей казармы где-то на окраине ст. Белореченской.

Казармы состояли из длинных помещений типа коровников (очевидно до войны там содержался скот) переоборудованные под солдатское жилье. Внутри были двухэтажные нары сколоченные из грубых досок, земляной пол с деревянным настилом.

В эти же казармы были доставлены такие новобранцы со всей Кубани, причем очень разные по возрасту. Среди нас были старики, которым было под 50 лет и дети которым едва исполнилось 17 лет. Были и некоторые отец с сыном. Одна такая семья: отец с сыном были из с. Белое по фамилии Ивановы. Они были все время вместе, в одном взводе и в одном отделении.

Так продолжалась наша учеба с февраля 1943 года по май. И вот настало время нас переправить на другое место на этот раз под Краснодар. Помещения представляли собой каменные казармы без нар, спали солдаты на полу, на матах, прямо в одежде. Несколько позже и этот лагерь преобразился, сами солдаты построили для себя нары и в некоторой степени обжились. Здесь также мы продолжали учебу, но только уже учили нас военные командиры, которые по мере надобности отбирали более опытных и взрослых для отправки в действующие армии.

 Блокнот Сергея Чекмарева

…По пути из Белореченской в Краснодар наша дорога проходила через наш хутор и мы, договорившись с командиром, зашли домой. Там застал ужасную картину: мама лежала больная, а младшие братишки, Иван и Алексей, сидели дома, оборванные и голодные. И вместо того, чтобы взять из дому съестное, мне пришлось отдать свои харчишки. Прощание с матерью было самым тяжелым. И она, и я знали, что мы идем на фронт. Хотя немцы покидали нашу территорию, но они отчаянно сопротивлялись и те места, куда мы направлялись, по несколько раз переходили из рук в руки. Она стояла в хате больная, беспомощная и тихо плакала, и я, несмотря на то, что был не слезлив, тоже сильно расплакался. Мне казалось, что все кто остается дома не будут так чутки к матери, как я и, главное, они будут ей во всем перечить, как никогда не делал я. Вот почему меня так жалела мать и всегда меня считала тихим и послушным и, конечно, провожая на фронт она думала, как и любая другая мать о самом худшем. К этому времени мой старший брат Григорий, очевидно, уже погиб на фронте, хотя официального сообщения о его смерти не было. Его последнее письмо с фронта из-под Смоленска давало основания полагать, что он больше не вернется домой. Оно было написано в стиле, что «сейчас наступает крупнейший бой и вряд ли я выживу». И действительно, после такого письма от него, как говорится, ни слуху, ни духу…>

 

<…В этом украинском селе прошли самые лучшие дни в армии. Подобрались молодые ребята, командиры отделений, взводов и рот были тоже из молодежи, попавшие в запасной полк после ранения из госпиталей и уже знавшие что такое фронт. Они старались «спешить жить», ибо знали, что не за горами то время, когда снова придется идти на фронт. Многие из командиров находили себе временные квартиры и «жен», старались внушить и нам, молодежи, не испытавшей еще женской ласки, что так нужно поступать, иначе впереди фронт и, может быть, смерть.

…Очевидно, наступило такое время, когда в сердце стучится так называемая любовь. Только все эти чувства были скованы военной дисциплиной, военной обстановкой и фронтом. Особенно бередил эти чувства мой командир отделения, Вася Козлов из Саратовской области. Он несколько старше меня и ему уже были известны прелести любви: у него дома осталась любимая девушка. Он так ярко говорил о ней, о любви, что невольно навевал грустные мечтательные настроения. Он, будучи здесь, также имел одну женщину, с которой встречался как с женой и мне лично многое рассказывал о взаимоотношениях с ней...

Блокнот Сергея Чекмарева

…В октябре мы тоже снялись с места и погрузились в вагоны. Проехали мы совсем недолго и прибыли в село Каменское на берегу Днепра, а по ту сторону, в городе Днепродзержинске, только что освобожденном от немцев, находилась наша дивизия, куда нас было намечено переправить. Но т.к. мост через Днепр был еще не готов мы некоторое время оставались в этом селе. За тот промежуток времени, который мы находились в селе, я очень быстро научился говорить на украинском языке и в совершенстве объяснялся с украинцами…>

 

<…Я познакомился с одной соседской девочкой, ее звали Аня Кучина. Мы с ней в течение месяца встречались. До сих пор не пойму, было ли это увлечение с моей стороны: встречи были ради того, чтобы встречаться, но она сильно увлеклась мной и, как она говорила, «полюбила меня».

Она была очень ласковая умная девушка из бедной семьи. Для меня это были первые встречи с девушкой, любви, очевидно, не было, потому что слишком было неспокойное время, кругом война и настоящей любви быть не могло. Но я тоже к ней сильно привязался, с нетерпеньем ждал вечера, чтобы встретиться с ней и говорить обо всем. Она мне рассказывала о школе, где она окончила только 8 классов, о работе на заводе, где она работала инструментальщицей и нам было очень весело вместе. Мы ничего больше не хотели, только бы ежедневно встречаться и непринужденно болтать. Несмотря на мою неопытность и стеснительность, обстоятельства были такими, что можно было и целоваться. Вот и начали мы целоваться, это были первые мои поцелуи с девушкой. Когда мы где-нибудь, стоя в темном уголке, целовались, кажется, кругом не было никакой войны. Но наступало время уходить и все всплывало в памяти - война, смерти. …Мы и расстались хорошими друзьями, даже не обещая в будущем ни встретиться, ни продолжить наше знакомство. Как-то так получилось. Очевидно, слишком много было таких встреч, поэтому они так бесследно проходят, хотя у нас с Аней было еще много встреч позднее, но встреч печальных…>

<…Очень трудно описать первый бой, его только хорошо могут описывать писатели, но я попытаюсь.

Нашей роте был дан приказ выбить немцев из лесопосадки, находящейся под большим украинским селом Большая Софиевка.

Где-то сзади страшно бьют орудия, минометы, пушки и все это разрывается у лесопосадки. Мы знали, что после артподготовки нужно выбегать из окопов и бежать в сторону лесопосадки, стреляя на ходу в неизвестность. Вот несколько стихла артподготовка и послышалась команда «вперед». Я вылез из окопа и неподалеку от своего командира роты бежал в сторону лесопосадки, рядом по ту и другую сторону выбегали какие-то незнакомые солдаты и тоже бежали в ту же сторону. Но вот с немецкой стороны начали массированный минометный огонь, все залегли. Местность была совершенно открыта, никакого укрытия, и мне очень хорошо были слышны страшные стоны, вопли, нечеловеческие мучения тех, кто был ранен или искалечен. Представилась страшная картина. Немцы продолжают бить из минометов. Я, прижавшись к земле, лежал, не двигаясь, а мины рвались совсем близко, задевая осколками мою одежду и засыпая глаза пылью и снегом. В такой обстановке человек ни о чем не думает. Но вот откуда-то рядом послышалась команда моего командира роты передать приказ «вперед», я, напрягая все свои силы, кричал «вперед», сам конечно не сознавая, услышат ли они. Но инстинктивно я стал ползти вперед. Вдруг слышу впереди шум и стоны. Подползаю, а там полуразрушенный немецкий блиндаж и в нем несколько незнакомых мне солдат, таких же молодых ребят. Один из них плачет и кричит: «Мама, я боюсь», а второй его уговаривает: «Не плачь», что у меня тоже слезы подкатывались к горлу.

Блокнот Сергея Чекмарева

 

 

…Тут поступила команда «окопаться», и я стал присматриваться в лесопосадку. У меня была винтовка снайперская, и я видел, как немцы перебегали из одного окопа в другой, стал прицеливаться и бить по немцам. Очевидно, я убил несколько фашистов, но нас заметили, т.к. через некоторое время по нашему блиндажу был открыт такой минометный огонь, что мы трое были почти засыпаны. Мины рвались на расстоянии 1-2-х м от бруствера, но в блиндаж не попали.

Потом спустя некоторое время в атаку на лесополосу пошли «смертники», т.е. люди, приговоренные советскими судами к расстрелу, но по желанию они могли искупить свою вину в бою. Их пускали на самые опасные участки фронта. И вот они пошли с криком, воем, но их атака также была подавлена. Уже день был на исходе, больше атак мы не предпринимали и оставались на своих местах. С наступлением темноты к нам подвезли ужин.

Как потом выяснилось от нашей роты осталось всего несколько человек, в том числе и я. В этом бою погибли почти все мои товарищи, но я это узнал уже только тогда, когда вернулся домой. А про Васю Козлова я до сих пор ничего не знаю. Все не соберусь написать ему на родину и узнать об этом, а живет он где-то Смоленская область, Аркедовский р-н, деревня … (не помню) Козлову Василию Ивановичу.

На смену нам на эти рубежи пришли другие солдаты, а нас отозвали и направили на другое направление в этом же районе…>

 

<…Вот молоденькая девушка еле-еле притащила к нам на КП одного молодого паренька. Он страшно стонет. Когда она стала расстегивать шинель и гимнастерку, у него оказалось огромное ранение в живот. Когда она открыла рану, то всем нам показались кишки и от них идет пар… Кое-как она затолкала все содержимое, кое-как забинтовала ему живот, а он, бедный, еле дышит и все время просит «пить, пить», а воду ему совершенно давать нельзя. Так он долго стонал, санитарка его перетащила в блиндаж, а сама пошла на поле боя за другими ранеными, и что было с этим, неизвестно, мы из этого окопа ушли.

Запомнился в этом бою еще один характерный случай. Мне нужно было из КП роты пойти на КП батальона по поручению командира роты. И вот моему взору открылась такая картина. Один раненый боец в горячах бежит в тыл, ему оторвало совсем пятку и половина ботинка, висит мясо и страшно течет кровь. Он бежит и истошно кричит. Все перебегают, согнувшись, а он, очевидно, от боли забыл об этом. И вот уж совсем немного осталось до санчасти батальона и буквально в 10 метрах от меня, прямой наводкой в этого человека с оторванной пяткой попала мина... Мне пришлось переждать некоторое время...

В такой ситуации мы находились примерно около 5 дней. Днем часть бойцов выпускали в бой на передовую, многих ранило, убивало, к вечеру бой стихал, ночью вывозили раненых в тыл, убитых кое-как хоронили в снегу, а утром на рассвете снова в бой.

Оказывается, это была «разведка боем» для того, чтобы выявить огневые точки противника…>

 

<…В ночь на 31 января 1944 года получили приказ и нам утром идти в бой «на разведку боем».

Блокнот Сергея Чекмарева

Приказ мы и особенно я восприняли, как нечто давно ожидаемое, ибо быть в таком настроении, как были до сих пор, когда кругом убивают, просто не было сил и было одно желание скорее к какому-нибудь концу − или быть убитому или раненому. Вечером нам дали ужин, по 100 грамм водки и сказали отдыхать. В 4 часа утра в бой, снова на эту проклятую лесопосадку. Какой может быть отдых или сон в такое время? Все думали, очевидно, о пройденной жизни или о другом чем. Но я лично думал о прожитой жизни. Вспомнил, что как жаль умирать в 17 лет, не испытав женской ласки, вспомнил родителей, которые по письмам (а я получал их спустя 1-2 месяца) живут в большой нужде после освобождения территории от немцев. И так стало тоскливо, мучительно больно за бесславный конец, ибо я почему-то был уверен, что погибну. Многие ребята писали предсмертные письма, сообщали родителям завещание. Я же никому ничего не писал, перебрал свои документы: комсомольский билет, красноармейскую книжку, фотографию семьи Ореховых, открытку Ани Кучиной. Все сложил в один пакетик и положил в карман гимнастерки. Проверил, на месте ли смертная капсула, вложил ее в карманчик на брюках и, кажется, немного прикорнул…>

 

<…Я, всмотревшись, поднялся и перебежкой пробежал несколько метров. Вдруг я почувствовал страшный тупой удар в правую часть груди… И единственное, что помню, что взмахнув руками с поднятой винтовкой, кажется, перекрутился на ногах несколько раз, упал головой в сторону немцев, выпустив винтовку из рук.

Больше я ничего сразу не помню. Спустя какое время очнулся на мгновение. Чувствую, что у меня как будто нет всей части бока, кровь заливает мне горло, попытка повернуться не удалась, а от боли я снова потерял сознание… Приходил я еще раз в сознание и единственное при этом я заметил, это хмурое неприветливое небо и себя холодного… умершего… застывшего… Сколько прошло времени, я не знаю. Но в третий раз я пришел в сознание от постороннего шума, увидел каких-то людей, пытавшихся вытащить меня из углубления: там, где я упал, была небольшая воронка…

И снова я в забытьи… И когда меня перевязали в медсанбате и я пришел в сознание на короткое время, мне санитары успели рассказать все обстоятельства.

…КП и санитары, наблюдая бой, считали, что я убит и зафиксировали, что мой труп они должны вечером похоронить. Поэтому не предпринимали мер по оказанию мне помощи. Я же с насквозь простреленным разрывной пулей грудью, с непрерывным кровотечением в горло и из раны, пролежал на поле боя на снегу с 4 часов утра до 5-6 часов вечера, т.е. 12-14 часов, истекая кровью.

И вот санитары, вечером придя за мной, чтобы схоронить мой труп, обнаруживают, что во мне теплится жизнь… Они ошеломлены, кладут меня на плащ-палатку и волокут по снегу и кочкам назад к окопам. Я ничего не помню, только один раз, кажется, на секунду пришел в себя и тут же от страшной боли снова впал в забытье. Кровь уже из меня не шла, она вся вытекла…>

<…Оказывается, меня привезли в госпиталь в тот же Днепродзержинск, откуда я всего лишь месяц назад уходил на фронт и где меня провожала моя девочка Аня. Об этом я узнал на второй день и тут же попросил передать семье Ореховых, что я тяжело ранен и лежу в госпитале в школе.

С каким вниманием отнеслись ко мне эти люди! Они тут же пришли ко мне: сначала тетя, затем дядя, потом их дочь, а потом Аня. Они очень часто ко мне ходили, и я всю жизнь буду им благодарен. Это они меня спасли от смерти.

Я пролежал в этом городе примерно до конца февраля и каждый день ко мне кто-нибудь приходил. Они мне приносили еду, конечно, я ничего не мог есть, но картошку жареную, которую они мне приносили я пытался есть, и она мне так понравилась, что я начал даже поправляться…>

 

 

<…В июле я окончательно стал поправляться и мы уже стали ходить на морской пляж, правда, нам купаться было нельзя, я еще был забинтован, но уже чувствовалось, что силы во мне прибавляется.

А война еще продолжалась. Фашисты упорно не хотели уходить с нашей территории, но их гнали и гнали. Некоторые из нашего госпиталя снова уходили на фронт, но большинство уходили домой с тяжелым расстройством здоровья и их снимали с воинского учета.

Дошла очередь и до меня, на предварительном совете мне сказали домой. Но мне, честно говоря, уже не хотелось домой, зная, как тяжело живут мои родители. Но, так или иначе, а уезжать надо. И вот 25 августа, т.е. спустя почти 8 месяцев госпитальной жизни, я должен ехать домой... Так в 18 лет я стал инвалидом Отечественной войны II группы…>

…Несколько времени спустя закончилась война 9 мая 1945 года. Победа застала меня уже окрепшим, работающим в колхозном ларьке продавцом.

Так обстояли дела мои с участием в Великой Отечественной войне.

 

5/IV – 68 г.



Оценить статью

Метки к статье: Общество, Чекмарев, ВОВ, Память, Блокнот, Война

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

Добавление комментария

Имя:*
E-Mail:
Комментарий:
Полужирный Наклонный текст Подчеркнутый текст Зачеркнутый текст | Выравнивание по левому краю По центру Выравнивание по правому краю | Вставка смайликов Вставка ссылкиВставка защищенной ссылки Выбор цвета | Скрытый текст Вставка цитаты Преобразовать выбранный текст из транслитерации в кириллицу Вставка спойлера
Введите два слова, показанных на изображении: *

О НАС

Журнал "Дагестан"


Выходит с августа 2012 года.
Периодичность - 12 раз в год.
Учредитель:
Министерство печати и информации РД.
Главный редактор Магомед БИСАВАЛИЕВ
Адрес редакции:
367000, г. Махачкала, ул. Буйнакского, 4, 2-этаж.
Телефон:67-02-08
E-mail: dagjur@mail.ru
^