» » Влада Бесараб Критика
Информация к новости
  • Просмотров: 476
  • Добавлено: 13-07-2017, 16:01
13-07-2017, 16:01

Влада Бесараб Критика

Категория: Культура, Литература

Большая книга о большом художнике

Влада Бесараб Критика

 

Обычно анализ произведения начинается с анализа его внешней композиции и жанровой природы. Когда речь идет не только о тексте, но и о конкретной книге как материальном предмете, важно также учитывать и ее архитектонику – размер, вес, толщину, расположение текста и иллюстраций на страницах, шрифт и проч. Так вот, «Краски изгнания» – это большая книга.

Точнее, это большая и очень толстая книга. Бывают, конечно, и больше, и толще – альбомы по искусству, например, или словари. Но их читатель не будет долго держать в руках: возьмет с полки, раскроет, взглянет на нужную страницу и уберет обратно. Или отложит. В романе Казиева 700 (!) страниц, набранных мелким шрифтом на небелой тонкой бумаге. Читать, держа книгу на весу, не просто неудобно, а физически тяжело. Да, можно было бы разбить текст на два-три тома, но тогда бы ощутимо выросли издательские расходы и, соответственно, розничная цена. А между тем в свободной продаже в книжных магазинах Махачкалы книга и так стоит более 2000 рублей, а в одном из популярных интернет-магазинов 3359 р.

Можно было бы поступить иначе, сократив текст страниц этак на 200, а еще лучше на 300. Причем он от этого только бы выиграл. Почему, попытаемся объяснить ниже, а пока вернемся к жанровой природе и внешней композиции, а также разберемся в отношениях между автором и героем.

Влада Бесараб Критика

Итак, перед нами роман (так определяет его сам автор) в трех книгах. Действие развивается по линейно-хронологическому принципу. Но есть и вставные эпизоды, в которых герой вспоминает прошлое, или, читая свои дневники, вспоминает о том, как он его вспоминал. Подобное монтажное начало (вставные рассказы и лирические отступления) присуще в той или иной степени многим сюжетным произведениям от «Евгения Онегина» и «Мертвых душ» до «Мастера и Маргариты» и литературы европейского постмодернизма, где оно является основообразующим. Монтажная композиция не просто разбивает монотонность линейного повествования, она позволяет автору постигать мир (включая и внутренний мир героев) в его многообразии, противоречивости и единстве, а читателю – замечать сущностные связи явлений, прямо никак не связанных. В главе, где автор решается на параллельный монтаж, буквально сталкивая такие противоположности, как фашизм и ренессанс, художник и политика, художник и обыватель в рамках диалога героя и его любовницы в совершенно неподходящем для этого месте (музее), это получается замечательно. Образы сразу становятся живее, полнокровнее, а комический эффект только усиливает трагизм ситуации, потому что читатель-то знает исторический контекст, в котором происходят описываемые события. Монтаж применен и в самом названии главы – «Дюрер и Муссолини». К сожалению, Шапи Казиев (на фото) не использует возможности этого приема в полной мере, хотя сюжетная основа произведения дает ему эту возможность.

Да, главы Шапи Казиев не нумерует, а называет. Применительно к литературе последних столетий, Бахтин писал: «Мы встречаем активного автора, прежде всего, в композиции произведения». В нашем случае активность автора, авторская точка зрения ярче всего проявляется в названиях глав, то есть в элементах внешней композиции романа (пока что мы называем рассматриваемое произведение романом). Именно здесь автор дает волю своим эмоциям – от иронии до сострадания, от восторга до бессильного отчаяния. Восклицательные знаки в некоторых названиях («В Париж!», «Домой!», «В путь!», «Welcome!») усиливают динамику действия, повышают и без того сильный эмоциональный градус, который читатель уже не может не заметить. В основном же тексте, в композиции внутренней, автор себе таких вольностей не позволяет, а там, где позволяет, тут же тушуется и прячется. В основном – за героем.

Шапи Казиев проделал колоссальную работу, изучая биографию Мусаясула. Он использовал самые разные источники: от дневников художника и его книги «Страна последних рыцарей» до воспоминаний вдовы Халил-бека, рассказанных его племянникам во время их встреч в США. Видимо, поэтому события третьей части произведения, относящиеся ко времени совместной жизни Халил-бека и Мелани, выписаны выпукло, действие развивается динамично, эмоции, детали трогают необыкновенно. А подлинность чувств героя не вызывает сомнений. Письма, архивные документы, литературные источники (например, роман Ю. Слезкина «Столовая гора»), фотоматериалы – все было тщательно проанализировано и отработано. Поистине титанический труд. Никого не надо убеждать, что, как всякий дагестанский интеллигент, Казиев с большим пиететом относился к имени Халил-бека Мусаясула и его творческому наследию.

Влада Бесараб Критика

И именно в этом заключается очевидный промах: герой находится в плену у автора, а автор в плену у героя. Он так бережно, с таким трепетом обращался с фактами биографии художника, что в итоге написал не роман, а романизированную (и романтизированную!) биографию. Возродил почти забытый жанр жития, не побоюсь этого слова.

Роман как большой литературный жанр, по определению, осваивает жизнь человека в динамике, в становлении, в конфликте его отношений с окружающей действительностью и/или самим собой. В нашем же случае никакого конфликта нет. И в последней главе герой умирает таким же, каким предстал перед читателем в первой (возрастные изменения в расчет не берем). Он не эволюционирует ни как человек, ни как художник; его принципы, убеждения, вкусы и мастерство не подвержены никаким изменениям. Правда, иногда автор словно спохватывается и пишет о тоске, мучающей художника, о том, как он страдает вдали от родины. Скучает ли он по родным, оставшимся в Чохе, переживает ли за их судьбу? Безусловно. Но большого страдания (а это непременный атрибут всех великих русских романов), сводящей с ума ностальгии, какая есть в «Беге» Булгакова, в произведениях Бунина, в песенках Вертинского и даже в юмористических рассказах Тэффи и Аверченко, – в книге Казиева нет. Его герой ее не чувствует. А должен! Потому что все вокруг чувствуют и вообще, noblesse, как говорится, oblige. Бушуют революции, мировые войны, герой перемещается между странами и континентами, но везде его любят красивые женщины и везде хорошо продаются его картины. У него все не просто хорошо, а замечательно! И тоска, накатывающая на него периодически, не тоска, а так, легкий spleen. У героя болит сердце, но не болит душа.

Возможно, реальный Халил-бек Мусаев чувствовал иначе. Точнее, он именно иначе и чувствовал, судя по его письмам, дневникам и даже «Стране последних рыцарей» (хотя это полностью художественное произведение и Мусаев‑автор четко отделяет себя от лирического героя, даже дает ему другое имя, нарочито отстраняясь), а, главное, судя по его картинам, которые, при всей жизнерадостности и светозарности красок, полны подлинной печали, великой скорби. «Краски изгнания» содержат большой блок цветных иллюстраций, достаточно качественно воспроизведенных. Отдельные рисунки, наброски и рукописные заметки Халил-бека встречаются прямо в тексте и прекрасно дополняют его.

Кстати, о ностальгии и ее влиянии на творческую личность в мире реальном и литературном… В то время как тот же Есенин шел по пути саморазрушения, что отражалось в его стихах – нервных, агрессивных, бунтарских, вызывающих, воззывающих, воющих, Бунин писал светло и тихо, на бумаге воссоздавая навсегда потерянный идиллический мир старой России, которой любовался, обливаясь слезами. Художник Мусаев в этом отношении сродни Бунину.

Но вернемся к герою «романа» «Краски изгнания». Имея на руках столь богатый биографический материал, Казиев мог бы написать интереснейший авантюрный роман. Роман потока сознания вообще можно было сотворить, опираясь только на картины Мусаясула. Но наш автор изначально не хотел писать роман. Он пытался, ни много ни мало, создать миф.

Само по себе это не порицается, есть и такой жанр. Но суть в том, что миф о первом дагестанском художнике, о «Шамиле в бурке» (определение Расула Гамзатова) у нас уже есть. Нам бы живого, полнокровного, ошибающегося, любящего и ненавидящего Халил-бека. Чтоб он пах красками, потом, кровью, пылью дорог! Но автор побоялся проявить самостоятельность сам и дать ее своему герою. Феномен кавказской комплиментарности (определение культуролога Тимура Мусаева-Кагана) во всей красе.

Так кому, собственно, адресовано произведение Казиева? У каждого писателя есть особое ощущение и понимание своего читателя. Ну или представление о нем. Очевидно, что Шапи Казиев рассчитывал на «культурного читателя» (термин Бахтина), то есть имеющего определенный интеллектуальный багаж, широкий кругозор, способного в принципе воспринимать очень большие тексты (предварительно заплатив за них 2000–3000 рублей, не будем забывать). Рассчитывал ли он только на дагестанского читателя? Явно нет, ведь книга издана московским издательством. И вот тут получается нестыковка.

Влада Бесараб Критика

Книга «невкусно» написана и поэтому не оставляет оттенков послевкусия. По крайней мере, для тех читателей, кто знаком с биографией Мусаясула и его творчеством. Как ее воспринимают «наивные читатели», не знакомые ни с дагестанскими реалиями, ни с личностью художника, – сказать сложно. Если таковые найдутся и им будет, что сказать, то редакция приглашает их к диалогу.

Если продолжать гастрономические ассоциации, книга местами пересолена, а потом так разбавлена водой, что выловить в ней хоть что-то съедобное очень сложно. Это мы, наконец-то, добрались до текстуального анализа.

Куда смотрел корректор и был ли у книги литературный редактор? Ладно бы все ограничилось отсутствием запятых и обык­новенными пропущенными опечатками. Но по всему произведению в изобилии рассеяны странные пафосные речевые обороты вроде «высокий лоб, увенчанный густыми волосами» (с. 12), «прошел путь от юнкера… до участия в сражениях» (с. 18). Хватает и фактических ошибок, например: «Гойя писал свои офорты» (с. 596). А если начистоту, то и Дюрер на автопортрете 1500 г. «тонкими пальцами» теребит не горностаевый мех (c. 145). Что касается средств художественной выразительности, то автор не балует читателя разнообразием: «Течение времени, как горная река…» (с. 21), «Коммунизм, как горная река» (с. 79) и далее по тексту еще несколько «рек». Да, мы знаем, что автор и герой из Дагестана, но можно было подобрать и другие сравнения, хотя бы для того, чтобы избежать повтора, не говоря уже о том, что сравнивать время с рекой опытному литератору просто неприлично. Это все равно, что рифмовать «розы-морозы». И у какого же «культурного читателя» хватит терпения 700 страниц продираться к финалу (который изначально известен) через мнимые стилистические красоты («в антрактах она губила себя кокаином» (с. 17)) и штампы вроде «господа и товарищи смотрели друг на друга» (с. 30), «усталые и довольные, студенты вернулись обратно» (с. 202)? А ведь есть еще описания картин!

Глава «Знамена предков» имеет важное смысловое значение, так же, как картина «Знамена горцев» – знаковая в творчестве художника. История ее создания написана подробно, но при этом живо. Волнение, которое охватило героя, спешившего запечатлеть, зафиксировать на бумаге знамена, «зареявшие… в его взбудораженной памяти» (с. 240), охватывает и читателя. Но зачем так подробно описывать ВСЕ, что герой видит в Египте? Понятно, что как бы для того, чтобы показать его душевное состояние через восприятие им шедевров древности и провести параллель между прошлым и современностью. Но почему нужно экс­плуатировать этот прием бесконечно, причем акцентируя внимание не на переживаниях героя, а на произведениях искусства? Помимо главного героя, о котором было сказано выше, в книге действуют множество других реальных исторических персонажей. И вот они, как ни странно, не выглядят восковыми копиями оригиналов. Кроме, пожалуй, Есенина, будто бы списанного с актера Безрукова из одноименного телесериала. Особенно удался автору образ Франца Рубо – русского художника французского происхождения, который бОльшую часть жизни прожил в Германии, а большУю часть творчества посвятил Кавказу. «Я писал Кавказ во время войны. А мир, красота и любовь достались вам» (с. 253), – говорит Рубо своему молодому другу и коллеге Халил-беку, и читатель верит, что так оно и было. Шапи Казиев тактично обходит стороной интересную исследовательскую загадку: а бывал ли вообще Рубо в Дагестане?

И о любви. Действительно, художник Мусаясул любил женщин, и женщины любили его. Но нас интересует опять-таки книжный Халил-бек и его любовные приключения. Их в книге много, но, увы, читать о них неинтересно. Ну не удаются автору любовные сцены! Кажется, что смотришь французский фильм, в котором для советского проката повырезали все «неприличные» сцены. И вообще в отношениях с женщинами герой всегда ведет себя одинаково: подходит и предлагает позировать (если девушка ниже сословием – тут же рисует портрет), а дальше она уже сама приходит и сама все предлагает. Даже если в жизни так оно и было, то в литературной действительности стоило бы внести некое разнообразие.

Ах да, не совсем понятно, почему в главе «Добыть невесту» герой при первой же встрече легко уговаривает родителей девушки своего приятеля благословить дочь на брак, которому они несколько месяцев противятся, но никак не может добиться благословения от своей собственной будущей тещи. И зачем вообще нужен этот эпизод с добыванием невесты? Его герои в книге больше не появляются, и он не связан ни с чем никакой внутренней логикой. Хотя в других случаях Казиев профессионально привязывает сюжетные ответвления к основному действию, а некоторые третьестепенные персонажи пунктирной нитью проходят по всему сюжету.

Среди последних интересна параллель между натурщиком Вилли – живым олицетворением идеи о германских сверхчеловеках и старым евреем Шмульсоном – унтерменшем для «истинных» арийцев. Оба они имеют некое отношение к искусству: Вилли позирует в Академии художеств в качестве мускулистых нордических героев, а Шмульсон держит магазин художественных принадлежностей. После всех перипетий Второй мировой Вилли нелепо погибает на ступеньках Академии, а Шмульсон, чудом выживший в конц­лагерях, вновь открывает свой магазинчик. «Палитра победила, маэстро!» – говорит он изумленному Халил-беку.

И, может быть, именно в этом главный посыл книги – искусство бессмертно и всегда побеждает политику. Ведь и Халил-бек Мусаев – «Шамиль в искусстве», наш первый профессиональный художник, при жизни объявленный «невозвращенцем», – после смерти все-таки вернулся на родину.

 

На снимке: Мюнхен, 1927 год. В гостях у знаменитого немецкого лингвиста-кавказоведа Адольфа Дирра по поводу его 60-летия. Слева направо: Адольф Дирр, Людвига Вильгельм, художник-баталист Франц Рубо, Халил-Бек Мусаясул, писатель Томас Манн и неизвестная.


Оценить статью

Метки к статье: Литература, Шапи Казиев, Краски Изгнания, Мусаясул, Критика, Дагестанская Проза, Влада Бесараб

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

Добавление комментария

Имя:*
E-Mail:
Комментарий:
Полужирный Наклонный текст Подчеркнутый текст Зачеркнутый текст | Выравнивание по левому краю По центру Выравнивание по правому краю | Вставка смайликов Вставка ссылкиВставка защищенной ссылки Выбор цвета | Скрытый текст Вставка цитаты Преобразовать выбранный текст из транслитерации в кириллицу Вставка спойлера
Введите два слова, показанных на изображении: *

О НАС

Журнал "Дагестан"


Выходит с августа 2012 года.
Периодичность - 12 раз в год.
Учредитель:
Министерство печати и информации РД.
Главный редактор Магомед БИСАВАЛИЕВ
Адрес редакции:
367000, г. Махачкала, ул. Буйнакского, 4, 2-этаж.
Телефон:67-02-08
E-mail: dagjur@mail.ru
^