» » Магомед-Расул «Сила духа» (главы из повести) Грезы любви
Информация к новости
  • Просмотров: 174
  • Добавлено: 10-10-2017, 14:00
10-10-2017, 14:00

Магомед-Расул «Сила духа» (главы из повести) Грезы любви

Категория: Общество, Культура, Литература

«Сила духа»

(главы из повести)

 

Грезы любви

 

В период юности обычно петух вступает к пяти-шести месяцам со дня рождения, когда перья линяют, приобретая соответствующий окрас. Полноценным женихом он становится в годовалом возрасте, когда молодая кровь начинает колобродить в жилах при одном только приближении к нему таинственного создания другого пола.

Юность и любовь нашего Жанавара оказались несколько ранними в силу некоторых немаловажных причин.

Рос он хилым и невзрачным птенчиком, который был на день моложе братьев, отличавшихся как благородным внешним видом, так и добрым здоровьем. Оба старших брата и семь сестер относились к нему весьма снисходительно. Одни не замечали его, будто он вообще не существовал; другие подтрунивали над ним: то, как будто нечаянно толкнут в бок, то наступят на ногу; третьи просто пинали его, как нечисть.

Одна только мать опекала его, заботясь о нем как о дорогом чаде. Она укрывала его крыльями под сердцем, отводя ему самое мягкое и теплое место; приберегала лучший корм, отгоняя других, пока не прикатится он; звала его к себе особым воркующим голосом, с которым должны были считаться братья и сестры, не перестававшие ревновать его к матери.

Продолжалось все это до поры до времени. Цыплята росли и развивались не по дням, а по часам. Хоть и не так заметно, но рос и младший, названный матерью Тихоней. С возрастом он чувствовал, как болячки и болезни покидают его, а свежие силы наполняют тело. Снисходительное отношение братьев и сестер стало тяготить его, и он задался вопросом: «Почему все так пренебрежительно относятся ко мне? Чем я хуже их?! Я не хитрю, как средний брат; не чванюсь, как старший; ровно отношусь как к сестрам, так и к посторонним; всей душой люблю маму; считаюсь с отцом… Несмотря на нескладное тело, хвост мой красивей, чем у других. А духом своим я не уступлю никому!»

Обида на всё и всех копилась и разрасталась, как горная река после продолжительных и обильных дождей, расчищая маленькие и большие преграды на пути своем.

Обиднее всего была безучастность отца к судьбе сына. Тот не обращал на Тихоню никакого внимания, будто он не был таким же родным, как старшие братья. Впрочем, и старшими братьями отец особо не занимался, хотя и привечал их.

Тихоня затаил обиду на отца. «Ничего, — думал он, — когда отец заболеет, постареет и ему понадобится помощь, прикинусь ничего не видящим и ничего не слышащим!»

Мать была единственным существом, на кого он опирался и кому верил. Но даже и ей не верил, когда она говорила, что за всяким разочарованием следует очарование, или, наоборот, утверждала, что таков закон жизни и природы.

Но кто в юные годы всерьез думает о законах природы?!

Однако тут отец задал ему задачу.

Он был в курятнике, когда во дворе отец набросился на мать:

— Когда ты перестанешь нянчить его как ребенка? — возмущенно закричал он, топнув ногой.

— Кого это? — удивилась мать, не слышавшая до сих пор обидного слова от мужа.

— Тихоню своего!

— Что в этом плохого? — уклонилась от ответа мать: с одной стороны, было приятно, что он оценил ее старания, с другой – непонятно, почему это нервирует его.

— Ты из него не сына растишь, а золотого оболтуса! — хлопнул одним крылом отец, что обычно делал, когда выражал свою готовность наказать жену не только словом, но и делом.

— Сейчас такая мода пошла, — благодушно кашлянула мать, довольная вниманием отца к сыну.

— Какая мода пошла? — передразнил ее отец, подняв раздвоенный хвост как меч — признак своего могущества и непререкаемого авторитета.

— На золотую молодежь, — многозначительно моргнула ему мать.

— Да что ты говоришь?! — презрительно покосился отец жемчужно-серыми, как и у Тихони, глазами-пуговками

— Ты посмотри вокруг, какие вундеркунды окружают тебя!

— Ты понимаешь, что говоришь, или нет? Слова правильно сказать не можешь, а воображаешь себя всезнающей! Вундеркинды и золотая молодежь — совершенно разные…

Но мать перебила его:

— Мой сын умнее и лучше других! Хоть он и тихоня, умом своим и поступками превосходит не только братьев, но и всех ровесников своих.

— Глупые мысли матери-няньки больного сына! — отец гордо отвернулся от нее и помахал хвостом: мол, с такой дурочкой и говорить нечего!

— Он уже давно не болеет, — самодовольно улыбнулась мать.

— Значит, я виноват, что он остался недорослем?! — хлопнув себя по бокам крыльями, отец повернулся к ней лицом и принял угрожающий вид.

— А кто же еще, если ты его родной отец, а не отчим?! Скажи, пожалуйста, когда ты занимался с ним? Учил его уму-разуму? Общаться с другими и спорить? Бороться и побеждать? Ты только собой и хвостом своим занят! Одни гулянки да драки! Даже о своих супружеских обязанностях забываешь…

— Ты… ты там… осторожно на поворотах! А то худо будет…

— Уж хуже и некуда, — великодушно хохотнула мать.

— Знаешь, что, дурочка?

— Знаю, что я жена дурака.

— Ах, ты стерва такая-сякая! Не жена, а баба-яга! Говорю громогласно: ты можешь подыскать себе умного мужа, но делать из моего сына оболтуса я тебе не дам!

— Слава Аллаху, хоть раз по-человечески назвал его «моим сыном» – мать тихо, но с достоинством покинула двор, не мешая мужу думать думу свою.

Тихоня был шокирован. Оказывается, отец не так уж плохо относится к нему: он не любит его, как мямлю, и хочет видеть в нем достойного наследника своего! А ведь с отцом, несмотря, на его малые, как и у Тихони, габариты, считаются все петухи аула! Лишь по гребню одному можно понять, какой он отважный боец: на нем давно нет обычных острых зубцов – одни черно-красные комки запекшейся крови от непримиримых схваток. Порою сыну кажется, что отец гордится ими, как воин своими наградами. Так оно и есть, наверное: не зря его называют Драчуном!

Почувствовав себя вновь родившимся, Тихоня вышел на улицу, осмотрелся вокруг, ища с кем бы поцапаться, но никого не нашел. Хлопнув крыльями, несколько раз подпрыгнул от избытка сил и впервые в жизни кукарекнул, хоть и неумело, но гордо, заявляя на весь мир, что на свет появился еще один отважный боец. Как говорят, наш петушок не нажил гребешок, а уже кукарекнул! Оглянувшись на хвост, остался доволен переливающимся в лучах солнца его радужным видом и стал помахивать им, представив рядом с собой красавицу-невесту в белоснежном одеянии с экзотическим ожерельем на шее. А почему бы и нет?

Только мямля не мечтает о возвышенной любви!

 

Сила духа

 

Животные и птицы, в отличие от людей, не мудрствуют лукаво, поучая юные души высокопарными словами и становясь в позу оракулов, а предпочитают словам действия.

Показывая на стоящего в стороне Тихоню, Драчун обратился к среднему сыну – серо-буро-малиновому юнцу по имени Лиса:

— Дай-ка ему щелчка!

— Зачем, папа?

— Хочу посмотреть, чем он ответит.

— Обидится и отойдет. Жалко его. Как-никак брат ведь, – великодушничал перед отцом средний сын, хотя и любил куражиться над младшим.

— Зачем тогда так часто дразнишь его?

— Не со зла, папа. Ей-ей, не со зла! Просто забавы ради. Но впредь и этого не буду делать.

— Шельмец! Ты всегда выйдешь сухим из воды, — посмеялся отец, зная о двуличном характере среднего, но прощая ему. Сам Драчун придерживался поговорки: «Кто прост — тому бобровый хвост, а кто хитер — тому весь бобер».

Подозвав к себе старшего красно-желтого сына по имени Хулиган, Драчун спросил:

— Ты как относишься к Тихоне?

— Как говорят, ни рыба ни мясо. А еще вернее: и стар, да петух, и молод, да протух, — высмеивая брата, Хулиган польстил отцу.

— Да-а? Дай-ка ему по носу!

— Зачем? Обидится ведь.

— Не обижаться, а сдачу дать должен!

— Ну что ты: он не способен на такое.

— А ты научи его.

— Чему?

— Давать сдачу.

— Этому невозможно научить.

— Но ты ж научился!

— Гены у меня такие, папа, — опять польстил отцу Хулиган.

— Те же гены дал я и ему. Только они в нем еще не проснулись. Помоги ему, как старший брат…

— Так если он даст сдачу, я не пощажу его. Ты знаешь мой характер — не умею прощать.

— Ну и правильно делаешь!

— Не дай Аллах, так ведь можно и убить брата!

— Лучше, чтоб он от родного брата погиб из-за своей слабости, чем от какого-нибудь проходимца.

— Не хочу я ввязываться в эту драку!

— Я знаю, почему, — пронзил проницательным взглядом отец сына. Он один понимал, что по натуре своей Хулиган не был тем храбрецом, за кого выдавал себя: перед сильным — душа дрожала.

— А почему?

— Потому что струсил ты!

— Ха-хха! Ну и выкинул номер, папа!

— Действуй, если такой смелый!

Младший брат стоял в стороне и слышал все, хотя и не подавал виду. И он как никогда чувствовал в себе силы необъятные — отец не только болел за него, но и верил, что он справится со старшим братом! Ничего, он еще покажет Хулигану, кто из них «ни рыба ни мясо». Одного только боялся сейчас он: брат махнет на него хвостом и уйдет своей дорогой.

Кажется, все к тому и шло, когда Хулиган, даже не глянув на него, шествовал мимо. Но вдруг с сарказмом усмехнулся, резко повернулся и вырвал из середины хвоста брата перламутровое перо, которое давно не давало ему покоя из-за красоты.

Дальше все происходило как во сне.

Развернувшись, младший выставил правую ногу вперед, поднял голову, зло сверкнул жемчужно-серыми глазами-пуговками, пробуравил его ледяным взглядом, хлопнул крыльями, вспорхнул над старшим и на лету изодрал гребень. Не дав опомниться, свалил его на землю и стал колошматить клювом и крыльями, когтями и шпорами.

— Вот тебе «ха-хха!» На еще вот! Еще!! И еще!!!

Не ожидавший ничего подобного, старший потерял контроль над собой. Мозги были так затуманены, что он не знал, чем отвечать, что делать.

Разъяренный младший так наседал на него, что старшему ничего не оставалось, как дать деру, поджав хвост.

Отец, смотревший на схватку детей с олимпийским спокойствием, самодовольно хмыкнул и торжествующе захлопал крыльями:

— Вот так и надо отвечать обидчикам! Не Тихоня ты, как говорит мама, а Жанавар! Настоящий Жанавар мой! Побеждают не габариты, а сила духа…

 

Хуже и не могло быть

 

Теленка коровы Истак, родившегося под утро, назвали Зубари, что означало звезда. На первых порах после рождения Зубари со страху шарахался не только от забияки петуха Жанавара, но и от более умеренных кота Курмява и собаки Каплана. Разве только к ослику Лихбару, тихо торчащему за каменной лестницей под навесом, он доверительно принюхивался и свободно подходил. Впрочем, со временем он привык к домашним животным и птицам, и нередко сам становился заводилой в играх, рожденных ищущей своего выхода природной энергией.

Первые игры Зубари носили наивный характер по причине еще слабого развития его мышления: он гнался за Жанаваром и Капланом, а когда они оборачивались, пугливо убегал от них. Потом, проявив смекалку, он научился дразнить их: делая вид, что убегает, неожиданно нападал на них…

Обычно к вечеру, перед возвращением Истак, Аматулла загоняла Зубари в коровник, чтобы он не мешал ее дойке. Когда молоко в подойнике достигало определенного уровня, она подпускала теленка к корове. Бывало иногда, что молока у коровы накапливалось меньше обычного, и как ни старалась Аматулла выдоить ее до положенной нормы, молоко больше не шло — Истак прекращала отпускать его, чтобы сохранить нужную порцию для теленка. В такие минуты Аматулла досадовала на себя, удивляясь такому тонкому чутью коровы и ее заботе о своем дитяти.

Вдоволь наигравшись с домашними животными и птицами за весь день и проголодавшись, Зубари к вечеру занервничал: что-то Аматулла на этот раз не загоняет его в коровник, а мать его вот-вот (он явно ощущал это!) приближается к нему.

Истак вошла во двор первой. Аматулла следовала за ней. Зубари в два прыжка оказался рядом с матерью и стал лихорадочно хвататься за вымя. Но корова, похоже, не очень обрадовалась этому: бодаясь и изворачиваясь, она отгоняла от себя теленка! Истак не могла подвести свою хозяйку — придерживалась заведенного ею порядка: пусть сначала Аматулла подоит ее, доля теленка никуда не денется!

— Терпение, милый Зубари! Сегодня я на твою долю больше обычного оставлю, — сказала ласково Аматулла, с трудом заводя в коровник дергающегося теленка.

— Какая ж ты мудрая! Спасибо тебе, милая! — почесав корову у оснований рогов, что обычно больше всего нравилось ей, Аматулла поднялась в дом за подойником.

Дочь Цибац, увлеченно игравшая с куклами, как-то странно посмотрела на мать, будто узнавала и не узнавала ее. Ей почудилось, что мать смотрит на нее как на чужую дочь, хочет бросить ее. Она вдруг, кидая в маму кукол, запричитала:

— Иди отсюда! Я не люблю тебя! Не люблю!

— Почему, дочь моя? — Аматулла пыталась обнять дочь, но она оттолкнула ее.

— Потому что ты не хочешь быть моей мамой! Не хочешь!

— Как же так, доченька?! — протянула опять руки к дочери мать.

— Не трогай меня! Ты чужая! Чужая! — орала Цибац.

— Что с тобой? Разве так разговаривают с мамой?! — вмешался вышедший из другой комнаты Амир.

— Как хочу, так и говорю! — плача, топнула ногой Цибац.

— Дура ты! — вспылил Амир, оттаскивая в сторону сестру.

— Сам ты дурак! Сам ты! Потому что ничего не понимаешь!..

— Ну, ну, ну, дети мои! Успокойтесь, пожалуйста. Все будет хорошо. Все…

Утихомирив детей, Аматулла взяла подойник и собралась было спуститься во двор, как перед нею предстал Алихан.

— Ты куда?

— Какой глупый вопрос! Разве не видишь подойник? Куда я еще могу идти?! — хохотнула Аматулла, нисколько не обижаясь на мужа, хотя ответила ему невежливо.

— В таком наряде ты еще корову не доила, — мрачно заметил муж.

— Тебе мой наряд не нравится? А мне он нравится! Я всю жизнь в нем буду ходить… А ты всю жизнь будешь за мной бегать! Договорились? Ну я пошла! Надейся и жди…

Покинув ошарашенного мужа, Аматулла подошла к корове, которая тоже продолжала недоумевать. Обычно, как хорошо помнит Истак, в такой нарядной одежде ее хозяйка выходила, когда днем шла на свадьбу, а вечером — по какому-то важному событию в гости. В такие часы она казалась намного помолодевшей, раскованной и довольной собой. Ныне лицо ее стало каким-то отечным, одутловатым, словно перебродившее тесто, губы — не то голубыми, не то синими, взгляд — каким-то потусторонним. Да и беспокойно озирается она вокруг, будто хочет сразу все увидеть и надолго запомнить.

Корова видела, как из сбитого крепкого тела ее незримо вытекает, ускользает и испаряется что-то таинственное и живое. Ей было невдомек, что Аматулла всю жизнь жила с больным сердцем, но никогда не обращалась к врачам, не жаловалась ни мужу, ни детям, а с тех пор, как умерла дочь Култум, сердце работало на грани разрыва…

Корове впервые жалко стало хозяйку. Будто она стоит рядом с нею и не стоит. Будто сон и явь перемешались…

Когда Каплан, стоящий перед конурой, поджав хвост, опустил морду на землю и тягуче завыл, Истак угрожающе направила на него рога: что, мол, не ко времени воешь?!

В это самое время, оглянувшись вокруг ничего не видящим прощальным взглядом, Аматулла положила левую руку на спину коровы и, держа в правой руке глиняный подойник на весу, стала опускаться на корточки у переполненного молоком вымени. Левая рука ее медленно соскользнула со спины Истак, правая разжалась и уронила подойник, который разбился на куски. Аматулла неловко свалилась на бок.

Почувствовав неладное, корова осторожно засунула рога под бок Аматуллы, надеясь помочь ей встать. Но хозяйка не двигалась с места. А собака продолжала противно выть. Шумно боднув ее, Истак вернулась к хозяйке и, уставившись на ее потухшее лицо и застывшие оловянные глаза, стала облизывать ее слюнявым языком, будто так могла вдохнуть жизнь в нее.

Проскочив через щель прикрытых дверей, теленок Зубари стремительно бросился к матери, на ходу соображая с какой стороны лучше подобраться к соблазнительно пахнущему молоком вымени. Но с какой бы стороны ни подскакивал теленок, корова фыркала и отгоняла его от себя: как, мол, не понимаешь, что пока еще не твое, а Аматуллы время доить меня!

Когда Зубари очередной раз подскочил к матери, помешав ей облизать и закрыть глаза Аматуллы, Истак не выдержала и так боднула его, что он отлетел и рухнул на землю. Корова не теряла надежды, что хозяйка ее встанет и все пойдет своим чередом.

Ослик Лихбар, интуитивно чувствовавший происходящую беду, виновато уставился перед собой и не замечал, как из мокрых глаз его серебряными бусинками падали холодные слезы.

Петух Жанавар на насесте, встревожив задремавших кур, стал шумно харкать, будто вместе с последним вдохом Аматуллы проглотил нечто колючее. Ему не хотелось расставаться со своей заботливой хозяйкой, и он готов был защитить ее от великой беды, но только не знал, как это надо сделать…

Тревога Жанавар передалась и Княгине, она сочувственно прижалась к нему боком.

Кот Курмяв забился в углу каминной, спрятав голову между лапами и дрожа всем телом.

Амир и Цибац, не желая мириться, сторонились друг друга, как потерянные.

Каплан перестал выть только после того, как Алихан на ватных ногах спустился во двор. На земле рядом с разбитым подойником трупом лежала жена, а рядом с женой, сидя на четвереньках, подмяв под себя набухшее вымя, тяжело дышала корова. Теленок, вертя хвостом, бешено кружился и подпрыгивал, не зная, как подступиться к материнскому соску.

Словно из-под земли возникшая, всегда оказывавшаяся в нужное время в нужном месте, тетя Халаба подхватила теленка и закрыла в коровнике. Еще по вою Каплана догадавшись о беде, она первой из посторонних оказалась во дворе. Эта «вечная старушка», как называли ее аульчане, всему происходящему находила свое оправдание. Никому и в голову не приходило назвать смерть счастливой. Когда долгожитель аула умер на третий день после болезни и близкие оплакивали его, она сказала: «Это счастливая смерть. По такому поводу надо радоваться, а не плакать». Многим это пришлось не по душе, но нашлись и поддержавшие ее. Кто-то заметил: откуда, мол, нам знать, что такое смерть, когда мы не знаем, что такое жизнь?

Об Аматулле тетя Халаба сказала: «Бояться надо не смерти, а пустой, даром прожитой, жизни. Аматулле не в чем себя упрекнуть…»

Ни тетю Халабу, ни соседку Аматуллы, ни теленка своего Истак в ту ночь не подпустила к себе — в надежде, что хозяйка вернется к ней. Утром обнаружили лужу молока под коровой и обмякшее вымя. Истак лишилась молока, и теленка пришлось кормить чужим молоком.

Вопреки всем погрьным порядкам, Аматуллу похоронили в той одежде, в какой умерла: она, мол, нарядилась во все дорогое, чтобы дать понять людям, как надо любить жизнь…

Мужа Аматуллы Алихана, известного не только как непревзойденного мастера в ауле, но и как большого оптимиста по прозвищу «Могло быть и хуже», впервые видели таким опустошенным и беспомощным.

Даже когда трагически погибла семнадцатилетняя дочь, он не падал духом и, сам себя утешая, говорил:

— Могло быть и хуже.

— А что могло быть еще хуже? — возмутился кто-то.

— Могла и не родиться, — отвечал он.

Теперь же, слушая сочувствующих, он отчаянно обронил:

— Хуже и не могло быть…


Оценить статью

Метки к статье: Сила Духа, Грезы Любви, МАГОМЕД-РАСУЛ, Проза Дагестана, Литература Дагестана

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

Добавление комментария

Имя:*
E-Mail:
Комментарий:
Полужирный Наклонный текст Подчеркнутый текст Зачеркнутый текст | Выравнивание по левому краю По центру Выравнивание по правому краю | Вставка смайликов Вставка ссылкиВставка защищенной ссылки Выбор цвета | Скрытый текст Вставка цитаты Преобразовать выбранный текст из транслитерации в кириллицу Вставка спойлера
Введите два слова, показанных на изображении: *

О НАС

Журнал "Дагестан"


Выходит с августа 2012 года.
Периодичность - 12 раз в год.
Учредитель:
Министерство печати и информации РД.
Главный редактор Магомед БИСАВАЛИЕВ
Адрес редакции:
367000, г. Махачкала, ул. Буйнакского, 4, 2-этаж.
Телефон:67-02-08
E-mail: dagjur@mail.ru
^