» » РЕБЕККА ГУЛЬД ОБ ИМАМЕ ШАМИЛЕ
Информация к новости
  • Просмотров: 4299
  • Добавлено: 11-11-2014, 15:48
11-11-2014, 15:48

РЕБЕККА ГУЛЬД ОБ ИМАМЕ ШАМИЛЕ

Категория: Общество, № 10 октябрь 2014

РЕБЕККА ГУЛЬД ОБ ИМАМЕ ШАМИЛЕИмам Шамиль – личность легендарная, интерес к которой обеспечивается силой деяний и глубиной следа, оставленного им в народной памяти и истории Кавказа. Прошло более полутора веков, как имам сошел с большой исторической сцены, но труды, посвященные жизни и деятельности нашего знаменитого соотечественника, научные и литературные, продолжают писать, в том числе и на Западе. 
Два года назад в США, в издательстве Индианского университета вышла книга «Russia’s People of Empire. Life Stories from Eurasia, 1500 to the Present» (Bloomington: Indiana University Press, 2012). В ней собраны биографии писателей, ученых, военачальников и представителей иных сфер деятельности, среди которых Ломоносов, Багратион, Гоголь, Сталин, и менее известные, но не менее примечательные личности, начиная от Ермака, жившего в XVI в., вплоть до наших современников, в числе которых Борис Акунин и Владислав Сурков. Страна, в которой они жили и живут, влияла и влияет на их судьбу, они, в свою очередь, формировали и продолжают формировать историю страны. Большинство героев книги представляют национальные меньшинства, что подчеркивает великое разнообразие России, формирование ее как многонационального государства. В числе историй людских судеб представлено и жизнеописание имама Шамиля, автором которого является американка Ребекка Гульд.
Ребекка начинает свое повествование со стихотворения «Гуниб», написанного известным грузинским поэтом Тицианом Табидзе (1895–1937). Тициан дружил с С. Есениным, В. Маяковским, его переводили Б. Пастернак, Н. Заболоцкий, А. Ахматова. Благодаря их переводам он стал известен русскоязычному читателю и занял место в числе выдающихся поэтов-модернистов. В конце 20-х гг. XX в. Т. Табидзе посетил Гуниб и написал одноименное стихотворение. В нем он всецело поддерживает волю Шамиля к свободе, даже сам готов был бы участвовать в его битвах, хоть и «не нажимал фатального курка, и никогда не облачался в доспехи воина». Тициан клеймит позором грузинских генералов, которые участвовали в борьбе с горцами на стороне Российской империи, обвиняет их в предательстве Грузии, обращается к потомкам с напоминанием, что «у памяти нет милосердия»[1].
Стихотворение, приведенное Ребеккой, как кажется, подчеркивает масштаб личности Шамиля и его деяний, которого даже наследники тех, против кого он воевал, признают носителем высших ценностей свободы и справедливости. Тех ценностей, которые видел приоритетными для своей родины грузинский патриот Тициан Табидзе.
Возможно, только то, что критика была обращена против классово чуждых генералов, спасла поэта от репрессивной машины империи, а может, именно это стихотворение, в числе прочего, способствовало тому, что Т. Табидзе был расстрелян в 1937 г., считает Ребекка Гульд.
Далее автор пишет:
«Имам Шамиль, руководивший народами Чечни и Дагестана в их двадцатипятилетнем сопротивлении русскому завоеванию (1834–1859), никогда не терял своего значительного места в историографии российского колониализма. Он родился в 1797 г. в аварской семье в горном дагестанском селении Гимры. Первым именем Шамиля было Али. Из-за болезненности в детском возрасте, Али был переименован в Шамуэль, что означает «отталкивающий болезнь». Шамуэль превратилось в Шамиль, имя, под которым он известен сегодня как в арабских, так и в европейских источниках. 
С самого рождения Шамиль был слабым ребенком, но после смены имени он вырос сильным и мужественным, выделялся красноречием и образованностью. К двадцати годам Шамиль овладел всеми традиционными дисциплинами, преподававшимися в медресе Северного Кавказа: арабской грамматикой и риторикой, хадисоведением, мусульманским правом (фикх) и теологией (калам). Его образованность пригодилась в последующем, когда возникла необходимость в создании на Кавказе государства, основывающегося на исламских принципах. 
Шамиль получил начальный опыт в партизанских военных действиях[2], сражаясь под предводительством Гази-Мухаммада, первого духовного лидера дагестанских мусульманских сил. Гази-Мухаммад был главой того же суфийского братства, которое подняло Дагестан против Каджаров в 1813 г.[3], и которые, используя суфийский термин со значением «ученик», называли себя мюридами. Лидеры этого братства были вдохновлены накшбандийскими суфиями, которые прибыли в Дагестане через Ширван в 1810-х гг. (история суфизма на Кавказе начинается в одиннадцатом веке, но широкое распространение влияния новой суфийской волны было частично обусловлено колониальными вторжениями). Гази-Мухаммад был убит русскими в 1832 г., после чего руководство братством мюридов перешло к Хамзат-беку, который был убит два года спустя собственными последователями[4]. Это открыло путь для имама Шамиля, который был избран в 1834 г. оставшимися членами братства мюридов и аварскими улемами (старейшинами), чтобы вести объединенные Дагестан и Чечню против царской армии и одновременно служить главой регионального исламского государства.
Так имам Шамиль стал треть­им имамом Кавказа, сменив Гази-Мухаммада и Хамзата. Мухаммад ибн аль-Карахи (ум. 1882 г.)[5], секретарь и биограф Шамиля, описал восхождение имама к власти в хвалебных терминах, которые подчеркивают глобальные перспективы этого мюридского движения. Аль-Карахи написал, как «познавший ученый Шамиль» был «прославляем на Востоке и на Западе за его джихад, так что жители Мекки и Медины, ученые Балха и Бухары, и благочестивые люди со всего мира… молились за его победы, успех и процветание».
Шамиль был гораздо больше, чем просто полководец, он был также строителем нового государства. В дополнение к адаптации шариата к местной специфике, Шамиль сформулировал ряд постановлений для ситуаций, не регулируемых шариатом. Образцом служил «Канун», свод правовых норм, распространенный в Османской империи того времени. Имам произвел кодификацию и назвал свод «Низам». Наконец, Шамиль определял внешнюю политику, построенного им государства. В официальной корреспонденции, в отношении себя он применял термин «амир аль-муминин» («повелитель правоверных»), наряду с ним – «кази» (судья в исламском праве). Первый титул является одновременно очень спорным и показательным. Амир аль-муминин, как правило, использовался в отношении халифов, которые правили из Багдада вплоть до 1258 г. В последующие века титул перешел к османским султанам, но в колониальный период некоторые исламские правители настолько осмелели, что называли себя «амир аль-муминин». 
То, что Шамиль присвоил этот титул себе, отражает его грозные политические амбиции. Но когда дело дошло до взаимоотношений с российскими властями, даже при осуществлении своих правительственных полномочий Шамиль использует самоуничижительные термины, как «раб Божий», вместо «имам» и «амир аль-муминин». Даже когда он непосредственно не обращался к османским правителям, Шамиль проявлял уважение к Османскому суверенитету, и, кажется, большее, чем в отношении царя. Однажды он сказал Илье Орбелиани, плененному грузинскому офицеру: «Есть только один Бог на небесах и один падишах на земле, турецкий султан». Используя титул «амир ал-муминин», Шамиль сумел сохранить для себя, по крайней мере, некоторые аспекты суверенитета. 
Не представляется возможным в рамках данной статьи описать все легенды, зафиксированные о великом имаме. Большинство источников по истории Шамиля и его государства написаны на арабском языке и включают в себя как современные хроники, так и письма и указы самого Шамиля. Самым важным из таких источников является официальная биография, написанная его шурином, аль-Карахи[6]. Помимо того, что это рассказ о жизни Шамиля, текст представляет собой подробный отчет о событиях Кавказской войны. 
Вторая группа источников – это в основном мемуары офицеров царской армии и путешественников по Кавказу, а также воспоминания русских, познакомившихся с Шамилем в изгнании. Например, Мария Николаевна Чичагова, жена царского чиновника, которому было поручено следить за Шамилем в плену. Она написала «Шамиль на Кавказе и в России». Наиболее заметные офицерские мемуары «Записки о Шамиле» А. Руновского и «Двадцать пять лет на Кавказе» А. Зиссермана. Третья группа источников включает многочисленные европейские работы об имаме Шамиле, например,ныне позабытого Фридриха Вагнера, а также Джона Баддели. С разной степенью достоверности эти работы демонстрируют Шамиля попеременно то фанатиком и тираном, то просвещенным искателем справедливости и реформатором-идеалистом. Как указано во введении Чарльза Кинга к этой книге, европейское увлечение Шамилем проникло даже в американскую общественную жизнь девятнадцатого века. 
Арабские источники обычно преподносят Шамиля набожным и хорошо образованным последователем суфийского братства накшбандия, и реформатором, борющимся с неисламскими обычаями (адат), которые господствовали в среде горцев Дагестана и Чечни в середине девятнадцатого века. Ученость Шамиля в области религии была настолько заметной, что, как мы видели выше, аль-Карахи подчеркнул превосходство Шамиля в этой области, но не сказал ничего об интеллектуальных достижениях предыдущих имамов, Хамзата и Гази-Мухаммада[7]. Ученость стала фундаментом, на котором Шамиль строил критику оппонентов – как неверных русских, так и невежественных из мусульман, не в полной степени исламизированных и чрезмерно пассивных в религиозном отношении горцев Дагестана и, особенно, Чечни. 
Конфликт между исламским и обычным правом (шариат и адат) в практике политической деятельности Шамиля проявляется с особой очевидностью в истории о наказании собственной матери, Баху-Меседу. К 1843 г. Кавказская война уже стала слишком жестокой для большинства миролюбивых жителей Кавказа, чтобы стойко переносить все тяготы и лишения. Горцы хотели положить конец кровопролитию и уничтожению своих соседей. Как и большинство чеченцев и дагестанцев, особенно тех, кто проживал на равнине, Баху-Меседу пожелала положить конец войне. Она встретилась с сыном и сообщила ему о своих желаниях. Шамиль пошел в мечеть, чтобы помолиться. 
Три дня спустя Шамиль вышел из мечети и объявил, что Аллах дал следующее указание – сто ударов плетью каждому, кто посоветует имаму сдаться русским. Согласно этому решению, самой достойной данной экзекуции была, как сам Шамиль знал, его мать Баху-Меседу. Мать предстала перед ним и собравшейся толпой, ее конечности были связаны для предотвращения побега. Шамиль поднял плеть и нанес пять ударов, после чего мать потеряла сознание. Хотя санкцией, исходящей от Бога, было предусмотрено сто ударов, Шамиль не смог наблюдать за страданиями матери. Он лег на землю и поручил своим помощникам хлестать его вместо нее. Помощники колись, но Шамиль не позволил бы отменить священное указание. Он пригрозил, что любой, кто откажется хлестать его, будет наказан. По собственному приказу Шамиль перенес оставшиеся девяносто пять ударов плетью. Когда наказание было полностью выполнено, окровавленный имам встал на ноги и тут же поручил своим помощникам сообщить всем о случившемся. Это наказание было продемонстрировано, чтобы убедить горцев, измученных войной, что борьба должна продолжаться до конца[8].
В молодости Шамиль учился у Мухаммада аль-Яраги (также известного, как Мулла Магомет), самого влиятельного суфийского лидера в Дагестане. В отличие от политической доктрины Шамиля и его ученых, разработанной для отстаивания своего государства, учение аль-Яраги не предусматривало призыв к священной войне в защиту ислама – джихаду, или газавату, как он обозначается в дагестанском контексте. Политизация суфизма, которую мы наблюдаем при Шамиле, возможно, была в большей степени ответом на острую политическую необходимость, нежели выражением его религиозных пристрастий.
Многие суфийские движения на Северном Кавказе, такие как Кадирия во главе с Кунта-хаджи, были решительно ненасильственны и миролюбивы, на грани полной самоизоляции от политических событий. Северокавказский суфизм часто делят на две основные группы: тех, которые, как имам Шамиль, активно сопротивлялись российскому вторжению, и тех, которые выбрали капитуляцию в интересах мира. Эта дифференциация стала еще более парадоксальной, когда имам Шамиль стал живым примером политического примирения, после того как капитулировал, тогда как репрессии 1864 г. миролюбивых последователей кадирийца Кунта-хаджи способствовали популяризации более воинственной Накшбандии. 
Не трудно понять, почему Шамиль привлекал так много разных людей. Для тех, кто ощущал отвращение к коррупции в среде исламских священнослужителей, Шамиль был в авангарде движения за реформы, которыми он обещал очистить Дагестан и Чечню от религиозных новшеств. Для тех, кому кровопролитная война стала горем, Шамиль предложил луч света в виде Кавказского автономного государства и, в конечном счете, перспективу мира. Для российских идеалистов, таких как Л. Толстой и популярный детский писатель Лидия Чарская, Шамиль был символом мужества, подобного которому невозможно было найти среди русских, – хотя оба писателя имели собственное отношение к аварскому воину. 
Каждый, кто живет на современном Кавказе, имеет собственную историческую память о человеке, который на протяжении четверти века препятствовал включению Северного Кавказа в состав Российской империи, противостоя самой крупной армии в мире. Интересным поворотом в отношении к наследию Шамиля стали клеветнические обвинения местных горских источников в результате его капитуляции в Гунибе. В частности, в последних чеченских работах, например, в исторической трилогии самого известного современного чеченского писателя Абузара Айдамирова (2005 г.), имам Шамиль изображается как предатель дела северокавказской свободы. 
В течение последних чеченских войн местный бард Тимур Муцураев изложил в поэтической форме много легенд. Одна из его самых известных песен, базирующихся на чеченской устной памяти, называется «Имам Шамиль». Из слов этой песни мы узнаем, что Шамиль ответственен за поражение в войне[9]. Шамиль выбрал плен, в то время как его более стойкий чеченский соратник Байсангур был готов воевать с царской армией – вплоть до своих последних дней. Когда Шамиль сдался А. Барятинскому на Гунибе, что Т. Табидзе позже увековечил в своем стихотворении, Байсангур отказался следовать ему. Чтобы не позволить Чечне стать частью России, он ушел в горы с множеством вооруженных чеченцев. Воины-партизаны антиколониальной борьбы, такие как чеченский шейх Мансур, были его предшественниками, а такие, как абрек Зелимхан из Харачоя, – последователями. Это наследство чеченской военной ревности интересно контрастирует с мольбами тех равнинных чеченцев, которые попросили, чтобы Баху-Меседу убедила своего сына заключить мир с русскими. Изображение Л. Толстым Шамиля в «Хаджи-Мурате» (1912 г.) является еще одним примером чечено-аварского раскола в отношении к шамилевскому наследию[10].
Почти все, кто формировал северокавказскую историю, закончили свою борьбу, будучи убитыми или капитулировав. Шамиль был самым счастливым из них: он прожил свои последние дни в приятном изгнании в Калуге, всего-навсего в ста двадцати милях от Москвы, под пристальным взглядом провинциального администратора М. Чичагова и его жены. Обеспокоенный холодным калужским климатом, Шамиль позже переехал в Киев, где он попросил разрешения на выполнение обряда хаджа во второй раз в своей жизни[11]. 
Во время своего пребывания в Мекке, Шамиль встретился с не менее известным суфийским лидером алжирского антиколониального сопротивления Абд аль-Кадиром аль-Джазаири (1808–1883) – многие ученые считают его алжирским «двойником» Шамиля[12]. Шамиль также совершил поездку в Дамаск,  где посетил могилу Ибн аль-Араби, и в Багдад, где посетил могилу Абд аль-Кадира аль-Гилани, крупных фигур в истории классического суфизма. Шамиль умер в Медине в 1871 году и похоронен на кладбище Джаннат аль-Баки – недалеко от могилы Фатимы, дочери пророка Мухаммеда, и четырех из самых ранних шиитских имамов[13]. 
Шамилевский образ в памяти выражается в различной форме и часто основывается на противоречивых культурных и политических приоритетах тех, кто его рисует. Есть много Шамилей: Шамиль дагестанцев, Шамиль чеченцев, Шамиль поэтов и военных летописцев. Есть Шамиль, которого видят с имперских позиций, и другой, порожденный народной памятью. Есть Шамиль, который сурово смотрит со стены клуба в современном Гунибе[14], и Шамиль, чьи подвиги Модест Мусоргский изложил в музыкальной форме в «Марше Шамиля» (1859). Совсем недавно философ Шамиль дебатировал с церковным историком четвертого века Сократом Схоластиком о значении молитвы[15]. Для советских властей, которые опубликовали труд с выразительным названием «Шамиль: ставленник султанской Турции и английских колонизаторов» (1953), Шамиль был контрреволюционный бандит и иностранный шпион. Каждый «новый» Шамиль противоречит тому Шамилю, который был прежде. 
В некотором отношении Советы были правы, опасаясь воспалительных последствий деяний Шамиля. Третий имам обращался за помощью к иностранным державам. Он написал королеве Виктории, жалуясь: «каждый год мы вынуждены защищать себя от свежих армий захватчика», и прося королеву прийти к нему на помощь. Он также написал османскому султану Абдулмеджиду (1839–1861) с просьбой о поддержке в войне с царской армией, хвастаясь, что «пушки, порох, и ракеты Конгрива»[16] в настоящее время уже производятся инженерами Имамата. Но самые большие надежды Шамиля были направлены еще южнее – к египетскому паше Мухаммад-Али и его сыну Ибрагиму, который в 1839 г. нанес сокрушительное поражение туркам в битве при Незибе и тем самым продемонстрировал превосходство египетской военной мощи. В письме, распространявшемся по всей территории Имамата, Ибрагим обещал «всем чеченским и дагестанским улемам и старейшинам», что они «вместе завоюют области Дагестана, восстановят власть над Астраханью, Дербентом и Азовом, изгонят неверных с земель Ислама». 
Единственный источник этого документа – российский перевод, изданный в девятнадцатом веке. Не факт, что он исходит от сына египетского паши, возможно, он был написан дагестанцами и имеет местное происхождение. Имам Шамиль сделал публичными свои отношения с правящей семьей, которую французский консул в Тбилиси считал наиболее уважаемой горцами Кавказа. «Авторитет Мухаммад-Али, – писал консул, – был несравненно выше, чем авторитет турецкого султана, у которого тот отвоевал целое царство; паша стал самым могущественным мусульманским правителем, победил неверных англичан и французов». Это, конечно же, понимал не только консул, но и осознавал и учитывал такой государственный деятель, как Шамиль.
Образ Шамиля никогда не терял своей привлекательности в советский период. В качестве примеров можно привести поэзиюТициана Табидзе и произведения другого грузинского писателя – Михаила Джавахишвили, который посвятил ему специальную часть в своем самом крупном романе «Арсена из Марабды» (1935), где указывается, что Шамиль был внебрачным сыном грузинского офицера Григола Орбелиани. Пассаж, касавшийся генеалогии Шамиля, был подвергнут цензуре в более поздних советских выпусках романа М. Джавахишвили. В результате грузинские претензии на родство с имамом Шамилем остались неизвестными не только иностранным ученым, но также и многим кавказским исследователям[17].
Больше чем дела, о Шамиле свидетельствует наиболее прочное его наследие – жизнь его образа в памяти народов Кавказа и России. Наследие Шамиля сегодня очевидно. Оно выражено в названии центральной улицы столицы Дагестана – Махачкалы; в книжных магазинах города, заполненных воспоминаниями, романами и стихами об имаме; в названиях дагестанских филантропических проектов и издательств; в практике наречения именем Шамиль кавказских мальчиков в мусульманских семьях. 
Далее, для того чтобы проиллюстрировать противоречивость отношения разных наших современников к Шамилю, трансформации в отношении к нему в ограниченный промежуток времени, Ребекка описывает историю, которая произошла с ней и женщиной лезгино-русского происхождения, проживающей на аварской земле в Азербайджанской Республике. История очень интересна и показательна, но мы не будем приводить ее полностью. Отметим только, что речь идет о бюсте Шамиля, установленном в центральном парке в г. Закатала в начале 90-х гг. XX в., на открытие которого приезжал Джохар Дудаев. Утверждается, что впоследствии изваяние Шамиля было заменено на памятник Гейдару Алиеву, а бюст имаму перемещен в другое, менее значимое место – на окраину города; приводится реакция одного местного водителя-аварца, который в сердцах плюнул и выругался, вспоминая, что памятник перенесли. 
На самом деле, на открытии памятника Шамилю 21 июня 1991 г. присутствовал первый президент Чеченской Республики. Но его никуда не переносили – он стоит там, где стоял, – на окраине г. Закатала, на границе со знаменитым дагестанским селением Джар. 18 августа 2001 г. памятник был взорван. По официальной версии, акт вандализма был осуществлен экстремистами, которые считают недопустимым изваяние человека. Вскоре памятник был восстановлен.
В тексте Ребекки есть еще несколько неточностей, присутствуют спорные интерпретации, к примеру, о том, что имам Хамзат-бек был убит собственными последователями, и др., на которые мы обратили внимание комментариями. Также мы не можем согласиться с тем, что пребывание Шамиля в Калуге было «приятным». Да, его участь была лучше, чем у его разновременных единомышленников – лидеров кавказского сопротивления, он был почетным пленником, но он не был свободен, и он был обманут – ведь ему обещали скорую поездку на Святую землю, а не 10 лет на калужских болотах.
Но эти детали не портят общего впечатления о работе, тем более что часто неточности находят оправдание. Например, дата смерти историографа движения горцев за независимость аль-Карахи во многих источниках и исследованиях указана неверно, в том числе и на позднем варианте его надгробной стелы.
Статья Ребекки интересна еще и тем, что позволяет взглянуть на имама Шамиля со стороны, опосредованным взглядом, выявить проб­лемы, которые в его жизнеописании видятся важными, достойными упоминания в рамках исследования со строго ограниченным объемом. Отметим, как удачно Ребекка конкретными примерами обратила внимание на узловые вопросы аспектов деятельности Шамиля, вывела на первый план отношение к Шамилю в исторической и географической перспективе. Память о Шамиле, факторы, которые на нее влияют, и как влияет память о нем на общество и государство – вопросы, которые оставались незамеченными в историографии.
Есть еще одна интересная тема, которая затронута Ребеккой, это чечено-дагестанский раскол в отношении к наследию Шамиля. Не все примеры, избранные для демонстрации, удачны и в полной мере способны охарактеризовать их. Но наличие раскола в прошлом настоящем подмечено. Он может быть показан и историческими примерами. 
Алибек-хаджи, лидер чеченского восстания 1877 г., на допросе заявил русским офицерам, что они начали восстание, поскольку не было сомнений, что оно вскоре вспыхнет, и были опасения, что вновь «командовать чеченцами прибудут дагестанцы». Также следует отметить, что Шамиль и его наследие, наряду с другими историческими темами (налоги с чеченских поселений в пользу хунзахского хана, владение Турловых), как видится, не совсем вписываются в современную доктрину чеченского нациестроительства, важными элементами которой являются идеи исключительности и исконной независимости. Имеются и другие образцы, может быть, более показательные в демонстрации дагестано-чеченских взаимоотношений, как, например, героические образы чеченцев – сподвижников Шамиля, сохраняющихся в аварском фольклоре, и тот факт, как бережно чеченцы относятся к могиле знаменитого наиба Шамиля – аварца Ахбердилава. Эти и многие аналогичные примеры прошли испытание временем.
Текст Ребекки завершается блестящим заключением, где имеются и такие слова: «Шамиля вспоминают даже тогда, когда хотят, чтобы он был позабыт. Его вспоминают и тогда, когда большинство беспокоящих аспектов его наследия политически ориентированная историография пытается отправить в забвение». Наследие Шамиля испытывалось временем. Был период, когда образ имама формировался на государственном уровне. Он был «хорошим», начиная с революционного периода до 1934 г.; «ухудшился» в 1934–1941 гг.; «улучшился» в 1941–1947 гг.; стал «совсем плохим» в 1950–1956 гг.; и вновь стал потихоньку «улучшаться» с 1956 г. Параллельно с искусственно формируемым официальным существовал народный образ Шамиля. Всесоюзная научная конференция «Народно-освободительное движение горцев Дагестана и Чечни в 20–50-х годах XIX в.» (20-22 июня 1989 г.) стала символом «национального возрождения» и начала нового времени в Дагестане. 
Новые времена – новые вызовы. Сегодня, как пишет Ребекка, «личность Шамиля находится в процессе того, чтобы быть подмененной мифологизированной фигурой военного героя». Мифологический персонаж безлик, личность, творившая историю, несет за собой историческую память – тем более такая великая, как имам Шамиль. «Нет фигуры более значимой в акте памяти народов Кавказа, чем имам Шамиль», – пишет Ребекка Гульд.
_________________________________
[1] Ребекка пишет, что произведение Т. Табидзе не было переведено на русский язык. Это не совсем так. Стихотворение «Гуниб» было переведено на русский Павлом Антокольским (1896-1978), но он, пользуясь подстрочником с грузинского, кажется, не совсем разобрался в смысловых посылах Тициана Табидзе. Перевод довольно далек от содержания и духа стихотворения грузинского поэта. В оправдание следует отметить, что перевод П. Антокольского известен лишь узкому кругу исследователей и почитателей поэзии.
[2] На Западе часто для обозначения освободительной борьбы горцев в период Кавказской войны используют термин «партизанская война» (guerrillawar/warfare), подразумевая прежде всего тактику ведения военных действий, а не сам характер войны. 
[3] Каджары – династия, правившая в Иране в 1795–1925 гг. В рассматриваемый период имели место очередные войны – русско-турецкая (1806–1812) и русско-персидская (1804–1813). Существует теория, что распространение Накшбандии на Кавказе связано с целенаправленной деятельностью Высокой Порты по консолидации усилий мусульман-суннитов в борьбе с персами-шиитами и русскими-иноверцами, что было на руку Стамбулу.
[4] Вряд ли можно сказать, что Осман и его соратники – убийцы имама Хамзат-бека, были его последователями.
[5] Допущена ошибка в написании имени и дате смерти. Правильно: Мухаммад-Тахир аль-Карахи (ум. 1880 г.).
[6] Шурином имама Шамиля являлся другой автор сочинений по истории Имамата – Абдуррахман ал-Газигумуки.
[7] Хамзат-бек и Гази-Мухаммад, как и все последующие имамы, были высокообразованными людьми. В частности, Гази-Мухаммад является автором нескольких, хоть и не объемных, правовых сочинений.
[8] Легенда о наказании собственной матери обоснованно ставится под сомнение, в правдивости этой истории сомневались и русские со­временники Шамиля.
[9] В чеченском предании говорится о том, что Байсангур находился в августе 1859 г. на горе Гуниб вместе с Шамилем, и, что при выходе имама к А. Барятинскому, Байсангур потребовал от Шамиля продолжить войну. Но Шамиль пошел дальше, а Байсангур не стал стрелять в спину имама. Достоверных свидетельств этому нет. Следует отметить, что письменные источники не отмечают факта присутствия Байсангура на горе Гуниб в это время, хотя в них поименно упоминаются и менее значительные деятели Имамата.
[10] Шамиль в «Хаджи-Мурате» изображен скорее отрицательно, как и Николай I, которые в произведении Л. Толстого воплощают безграничную власть и ее порождение – деспотизм. В этом смысле остается неясным, почему образ Шамиля в повести является «примером чечено-аварского раскола». Возможно, Ребекка полагает, что Хаджи-Мурад был чеченцем, но это не так.
[11] Шамиль в 1869 г. на самом деле отправился в хадж впервые.
[12] Факт их встречи ставится под сомнение.
[13] Подразумеваются потомки Пророка: Хасан, сын Али; Зайнулабидин, сын Хусейна; Мухаммад ал-Бакир, сын Зайнулабидина; Джафар ас-Садик, сын Мухаммада ал-Бакира.
[14] В оригинальной статье помещена фотография мозаики с изображением Шамиля на стене Гунибского дома культуры.
[15] Речь идет об изданной в Москве в 2001 г. работе нынешнего главы Дагестана Р.Г. Абдулатипова «Диалог о молитве: Сократ и Шамиль». 
[16] Боевая пороховая ракета с оболочкой из листового железа. Сзади в качестве стабилизатора крепился деревянный шест. Известно, что они производились в Имамате и использовались его армией. Именовались они галупуш («гъалупуш» – на аварском яз.).
[17] Претензии на грузинское происхождение Шамиля довольно известны. Еще в XIX в. циркулировали слухи о том, что Шамиль является внебрачным сыном грузинского царевича Александра (1770–1844), претендента на Картли-Кахетинский престол, который, будучи сторонником независимости своей страны с самого конца XVIII в., в том числе в союзе с аварцами, пытался вернуть себе власть. Моше Гаммер по этому поводу пишет: «По одному из русских источников … Шамиль якобы пустил слух, будто является незаконным сыном царя Картли и Кахетии Александра. Эта версия вызывает очень большие со­мнения. Скорее всего, он не только не имел отношения к этим слухам, но даже мог и не знать о них. Подобные слухи могли распускать сами грузины, недовольные господством русских». 
Версии «грузинского» происхождения Шамиля зиждутся на теории его внебрачного рождения. Различные «дагестанские» версии происхождения Шамиля имеют в основе письменные источники и своим отличием от «грузинских» демонстрируют региональные ментально-культурные различия. В дагестанских версиях речь никак не идет о «внебрачности», они направлены на установление определенной общинной принадлежности дальних предков лидера национально-освободительной борьбы. На настоящий момент имеются версии о кумухском, гидатлинском, гаквари-гигатлинском, эрпелинско-казанищенском и даже башкирском происхождении дальних предков Шамиля. Некоторые из них подкреплены разновременными письменными сообщениями. Пока можно отметить тот факт, что источники четко указывают, что отец Шамиля Денгав-Мухаммад и мать Баху-Меседу были соответственно из Гимры и Ашильта – селений аварского союза общин Хиндалал.


Автор: МАХАЧ МУСАЕВ

Оценить статью

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

Добавление комментария

Имя:*
E-Mail:
Комментарий:
Полужирный Наклонный текст Подчеркнутый текст Зачеркнутый текст | Выравнивание по левому краю По центру Выравнивание по правому краю | Вставка смайликов Вставка ссылкиВставка защищенной ссылки Выбор цвета | Скрытый текст Вставка цитаты Преобразовать выбранный текст из транслитерации в кириллицу Вставка спойлера
Введите два слова, показанных на изображении: *

О НАС

Журнал "Дагестан"


Выходит с августа 2012 года.
Периодичность - 12 раз в год.
Учредитель:
Министерство печати и информации РД.
Главный редактор Магомед БИСАВАЛИЕВ
Адрес редакции:
367000, г. Махачкала, ул. Буйнакского, 4, 2-этаж.
Телефон:67-02-08
E-mail: dagjur@mail.ru
^