» » ХУДОЖЕСТВЕННОЕ СЛОВО ВАЦЛАВА МИХАЛЬСКОГО
Информация к новости
  • Просмотров: 1449
  • Добавлено: 17-11-2014, 15:06
17-11-2014, 15:06

ХУДОЖЕСТВЕННОЕ СЛОВО ВАЦЛАВА МИХАЛЬСКОГО

Категория: Культура, Литература, № 10 октябрь 2014

ХУДОЖЕСТВЕННОЕ СЛОВО ВАЦЛАВА МИХАЛЬСКОГОМеня берет звериная тоска по другу моих достопамятных махачкалинских юношеских лет Вацлаву Вацлавовичу Михальскому, давно обосновавшемуся в нашей первопрестольной. Каюсь в том, что так долго (около сорока лет!) мы не встречались, – виноват не мой закадычный друг, а я со своим с годами молодеющим дурацким аскетизмом. А ведь последние тридцать с лишним лет чуть ли не каждый год свой профсоюзный отпуск я проводил в подмосковном Доме творчества писателей «Переделкино», откуда рукой подать до Михальского. Но не звонил и не встречался с ним вовсе не потому, что не хотел этого или он разочаровал меня в чем-то. Более того, я – человек, обычно не избегающий застолья даже с незнакомыми людьми, когда выпадает такой случай. И с какими дружескими объятиями и каким щедрым застольем встретил бы меня мой друг, для меня не было и нет никаких сомнений. Но я не понаслышке знаю, как неприятно бывает садиться за письменный стол на следующее утро после обильных возлияний предыдущего дня. Да еще на другой или третий день к тебе в Переделкино нагрянет сам Михальский: этого не избежать, потому что ты уже пригласил его к себе с ответным визитом. Тем временем о переделкинском отшельнике узнает и другой дагестанский писатель и мой друг – Владимир Портнов. И как я буду выглядеть, если не дам знать о своем приезде земляку, моему вечно молодому профессору от Бога и лучшему другу красивых женщин Ахмеду Шамову? А еще – близкому мне по духу человеку и замечательному башкирскому писателю Ямилю Мустафину? Минимум еще человек пять мог бы перечислить, встреча с которыми для меня была бы праздником души. И тогда дом творчества превратился бы в дом отдыха, а лучший дом отдыха для литератора – тишина и одиночество.
Когда я так оправдывался, жена моя Патма, не любящая красивых и громких слов и ставящая искренние человеческие отношения превыше творческих и служебных связей, грустно заметила: «А ведь вы с Вацлавом дружили не просто как писатели, а как братья».
Мне еще раз стало совестно за себя. Поистине: кому не стыдно, тому весь мир – Багдад.
И вот в эти дни не столь приятных раздумий моих мой старший друг – брат, человек энциклопедических знаний не только в области медицины, но и литературы и искусства, к слову, сам автор трехтомника прозаических и поэтических произведений Ибрагим Ахмедханович Шамов привез мне подарок из Москвы – книгу В.В. Михальского «Адам – первый человек», вышедшую в свет в 2014 году в издательстве «Известия».
Извинившись, я отодвинул в сторону Ги де Мопассана, собрание сочинений которого уже более месяца занимает все мое свободное время, и распахнул новую книгу друга.
Вдруг во мне и вокруг меня запахло ароматом быстротечной юности, когда человек воспринимает окружающую реальность через легкокрылые мечты и потому не тяготится убогостью происходящего. Я не верю, когда в моем народе говорят: «Пепел не вспыхнет, прошлое – не вернется». Не знаю, как насчет пепла, но прошлое ко мне вернулось. С сосущей ностальгией вспоминаю тихую петровскую Махачкалу: с местами асфальтированными, но в большинстве своем мощеными улицами; с одноэтажными и двухэтажными частными домами; с продавцом керосина, дудевшим в дудку, лениво плетясь за арбой с бочкой керосина, которую чинно и благородно тащил лопоухий осел; с женщиной в платке и длинном платье с ведром простокваши в одной руке и пустой банкой для мерки – в другой, ловко ныряющей по дворам с криками: «Кому югурт? Кому югурт?..»
Помню забавный случай, когда в городе ослов было больше, чем машин. Они, шляясь по газонам и садам, щипали траву, портили цветы, гадили на улицах. Вышедшие из себя работники горисполкома загнали в большой двор наиболее злостных ослов и ждали, пока заявятся хозяева, чтобы наложить на них штраф. Но ни в первый, ни во второй, ни в третий день никто не явился, а кормить и поить их было нечем, и работники исполкома вынуждены были разогнать их.
Нас не удивляло ни то, как милиционеры ночами ходили по домам, штрафуя тех, кто пользуется лампочкой больше сорока ватт; ни то, как в общественном транспорте за одну остановку платили две копейки, а за пять – десять…
Много чего было – как милого, так и несуразного. Но все прошло и промчалось, друг мой. Если тогда Махачкала выглядела большой деревней по сравнению с твоей Москвой, то сейчас она сама выглядит Москвой по сравнению с тем, что было. Каких только хором и офисов, супермаркетов и ресторанов, развлекательных центров и гостиничных комплексов нет в Махачкале! Люди неузнаваемо лучше стали одеваться, лучше питаться и больше отдыхать, чем работать… Стали ли они порядочнее и благороднее – это другая статья нашего разговора. Но об одном не могу умолчать. 
Я где-то писал об этом, но считаю нелишним повториться. При всех материальных затруднениях, как сказали бы сейчас, «плохой инфраструктуре», и не очень демократическом строе, какое целомудренное воспитание получали мы от родителей, бабушек и дедушек, да и окружающей среды! Чувство чести и человеческого достоинства всем обществом тогда ставилось гораздо выше любых материальных ценностей – не то, что сейчас. Родители наши, да и учителя и старшие товарищи призывали нас к порядочности, взаимоуважению, не побоюсь сказать – и самопожертвованию не бездушными красивыми словами и нравоучительными проповедями, а личным примером, разумным образом жизни. Учили нас созидательной жизни не только через физический труд, но и на волшебных народных сказках и былинах, на таких замечательных детских книгах, как «Конек-Горбунок», «Золотой ключик», «Приключения Буратино» и др.
А что мы имеем сейчас?
На созидательный, в частности физический, труд родители и дети смотрят как на анахронизм, главное – торговые сделки, бизнес, большие «бабки». В этом не было бы ничего плохого, если бы добивались своей цели не за счет ущемления интересов другого, а соблюдения человеческой порядочности. Детей теперь не воспитывают, а оказывают им образовательные услуги. И что предлагаем мы детям читать? Вот названия некоторых книг: «Папа пьет, потому что ты плачешь», «Новая папина жена, которую зовут Роберт», «Где бы ты хотел быть похоронен?», «Это просто травка» – книга, посвященная марихуане…
Чудесный век, дорогой Вацлав, но ужасные сердца! Потому и вдвойне благодарен тебе, что ты окунул меня в тот несказанный волшебный мир прошлого. Мне вовсе не хочется оказаться в положении того человека, о котором говорил народный поэт Дагестана мудрец Абуталиб Гафуров: «Если ты выстрелишь в прошлое из пистолета, прошлое выстрелит в тебя из пушки».
В этой небольшой и, казалось бы, незатейливой повести, несущей в себе и за собой большой энергетический заряд прошлого в драгоценный мир будущего, твое художественное слово окрепло как никогда. Я читал многое из того, что писали о твоем творчестве известные критики и литературоведы. В целом каждый из них дает довольно верную и высокую оценку твоим произведениям. Но меня не устраивает их общая тенденция: все говорят о том, какую актуальную тему ты поднял, что хотел таким-то героем сказать, как это хорошо и своевременно. Ничего против такой оценки не имею, но из статей их не вижу, в чем художественные особенности твоего творчества. Попытаюсь хоть в какой-то степени восполнить этот пробел.
Итак, о чем повесть?
Детские и юношеские годы герой повести провел в тридцатые и сороковые годы прошлого века в пригороде под заманчивым названием Гургур-аул. Отца лишился еще в раннем возрасте – умер в сталинских застенках, оклеветанный молвой. С матерью был разлучен и жил у дедушки Адама с бабушками. За оба­яние и великодушие люди назвали деда «первым человеком». 
Жил герой, как живут обычно дети и подростки, предоставленные самим себе. Учился ни шатко ни валко, но был наблюдателен и сметлив. И рассказывает он о себе без прикрас – без какого бы то ни было желания выдать себя за особенного человека. Отношением его к окружающим людям и природе, животному и растительному миру определяется степень его порядочности как человека и таланта, как будущего писателя. Будем говорить об этом в той последовательности, какую представляет нам повесть.
Привожу один абзац из 4-й страницы книги:
«Особенно прекрасна бывала моя малая Родина летом, на рассвете. В ветвях раскидистого тутового дерева за нашим домом как бы нечаянно и спросонку начинали робко чирикать воробьи. На скотном дворе, просыпаясь, мукали коровы и в полной тишине звучно чесали шершавыми, длинными языками свои тощие длинные шеи. Желтовато-серая, густая даже на вид вода в нашей канаве текла медленно-медленно, как бы превозмогая сладкий предутренний сон. Канава была в ширину метров пять или семь, а по крутым откосам ее берегов стелилась колючая ежевика и стояли высокие ломкие кусты цикория, сплошь увешанные белыми виноградными улитками. Как я узнал лет через сорок, эти улитки считались во Франции изысканным лакомством, но от нашего двора до Франции было далеко, и улитки стояли нетронутыми».
Чувствуете, какая живописная картина природы возникает перед вашим мысленным взором?
Чтобы заметить, как в ветвях раскидистого дерева воробьи утром, словно бы «нечаянно и спросонку начинали робко чирикать», а на скотном дворе «просыпаясь, мукали коровы и в полной тишине звучно чесали шершавыми языками… тощие шеи», в канаве «как бы превозмогая сладкий предутренний сон» медленно текла река… повторюсь, чтобы заметить и так живо запечатлеть это, недостаточно быть обычным наблюдателем, надо иметь васнецовский взгляд художника-живописца и тургеневскую душу преклонения перед природой как перед женщиной. А каким благоговейно-жизнеутверждающим аккордом звучат словно бы случайно оброненные автором слова о том, что во Франции этим самым виноградным улиткам давно пришел бы конец, а у нас они, на радость им самим и во благо нашей природе, остаются целыми и невредимыми!
Может, это всего-навсего один удачный эпизод в повести?
Ан нет!
Буквально через несколько страниц (на 12-й) читаем такое описание ночи:
«Ночь опускалась всегда внезапно. На высоком черном небе выступали лучистые и как бы острые звезды, и скоро становился виден зыбко светящийся, словно крупитчатый Млечный путь. А когда разгоралась полная луна, крупные звезды теряли свою острую лучистость и становились яркими переливчатыми камешками, а совсем маленькие – золотыми блестками на черно-синем фоне бесконечно далекого неба. Как правило, именно в этот час позднего вечера на дальних окраинах виноградников зарождался многоголосый гам, в котором было всего понемножку: и плача, и хохота, и стонов, и криков отчаяния. Эти смешанные звуки, летящие в темноте чуть колеб­лемых ветром виноградных лоз, приближались со скоростью бегущей собаки и все плотней и плотней обступали нашу усадьбу».
Чуете, как одушевлена ночь? Как автор пропускает через свое сердце (а значит – и вы, читатель!) крупные звезды, теряющие свой блеск при возгорании луны, а маленькие – начинающие сверкать золотыми блестками на фоне черно-синего неба?
Это вам не хухры-мухры и не халам-балам известной детективщицы Донцовой, которая ни к селу ни к городу может говорить о чем угодно и где угодно, а картина живой природы, органически связанная с существом и сущностью человека.
Чтобы как-то закруглить разговор об отношении автора к природе и природы к нему, приведу еще один пример из 15-й страницы повести:
«Среди необозримых виноградников между горами и морем, возле нашего дома у канавы, на крыше которого каждой весной расцветали алые маки, лежал большой серый камень с белыми подпалинами, такими белыми, как будто его лизнул Змей-Горыныч, лизнул и полетел дальше за тридевять земель в тридесятое царство. Не знаю почему, но я никогда не трогал тот камень руками, а только смотрел на него и думал обо всем, что было мне неизвестно и, наверное, не будет известно никогда. Было в том камне что-то неземное, мистическое. Конечно, на седьмом году жизни я ничего не слышал о мистике и даже не знал этого слова, но когда я смотрел на наш серо-белый камень, в мою маленькую детскую душу как-то само собой закрадывалось подозрение, что этот мир совсем не так прост, как я его вижу, ощущаю на вкус, слышу, осязаю, обоняю, что даже шестого чувства, которое пришло ко мне в те дни в саманной яме, когда я безуспешно пытался освободиться от собственной тени, и то недостаточно, что есть еще что-то неведомое…»
Читатель вправе спросить: «Ну и что ж тут такого необычного в том, что автор описывает камень, лежащий возле дома? Это одна из простейших подробностей быта, заметить которую не составило бы труда ни для рядового журналиста, ни для начинающего писателя!»
Да, на это можно было бы не обратить внимания, если бы эта незначительная, на первый взгляд, подробность в дальнейшем не превратилась бы в художественную деталь, характеризующую автора как профессионала высокого класса.
Теперь уже автору не седьмой, а тридцать седьмой год, когда он по воле случая очутился в Греции, в том самом порту Кавала, откуда еще в 1923 году пришли в Россию его деды Степан, Адам и бабушка Нюся. И вот что читаем на 150-й странице книги:
«… А когда увидел камень-близнец, все мгновенно поплыло у меня перед глазами, я с трудом устоял на ногах и невольно ухватился за дверную притолоку таверны. Не хочу выражаться красиво, но иначе, кажется, не получится: я почувствовал нечто странное – меня ослепила на мгновение ярчайшая вспышка, и я физически, и всею душою, и умом, и сердцем вдруг увидел и почувствовал, словно наяву, как между камнем, который лежал у портовой таверны, и камнем моего детства на берегу канавы у нашего саманного дома замкнула вольтовая дуга, родилась четвертая форма состояния вещества – плазма…»
Видите, как и какими гранями заиграл обычный камень, лежащий возле саманного дома, о какой связи времен он заговорил?
В сочинении автора, если оно становится настоящим художественным произведением, ничего случайного не бывает, вернее – все случайное переходит в закономерное, ибо все, что происходит в мире, взаимосвязано и взаимозависимо.
Я рад, что эту сложную связь времен, событий, явлений удалось тебе верно уловить, дорогой Вацлав!
Теперь поговорим о том, в каких взаимоотношениях ты с животным миром.
Был у тебя пес по имени Джигит, отношения с которым у тебя сильно улучшились после того летнего вечера, когда ты вместе с ним отбил нашествие шакалов.
К слову, портретная характеристика действующих лиц произведения, будь то люди или животные, растения или насекомые – один из важных признаков мастерства писателя.
Недавно я в четвертый раз перечитывал «Войну и мир» Л.Н. Толстого. Стал выписывать имена действующих лиц. Когда дошел до ста – перестал: терпения не хватило. Но ни одно имя всуе не произнесено. За каждым именем возникает его неповторимый внешний облик, органически связанный с внутренним миром. Уму непостижимо, как это автору удавалось!
И то, что ты придаешь серьезное значение портретной характеристике героев, делает тебе большую честь, друг мой Вацлав!
Твой Джигит (для кого – Джиг, для тебя – более ласкательное Джи) был рослым псом на толстых лапах, с большой головой и заметной бороз­дой посередине лба, широким носом и черными ноздрями. Можно только позавидовать тому, как сильно любил ты его и как доверительно беседовал с ним: «Я болтал моим языком без костей, а Джи разговаривал глазами. Не очень большими, чуть-чуть миндалевидными глазами редкого для собак серо-зеленого цвета. У меня глаза тоже были серо-зеленые, так что мы с Джи понимали друг друга с полуслова. В обычное время выражение глаз у Джи, как и у всей его породы охранных собак, бывало злое, а во время наших разговоров эти злинки гасли, и вместо них вспыхивали очень добрые, очень умные, все понимающие искорки, мелькание которых я читал, как мысли моего Джи. Дураки те, которые говорят, что собаки не разговаривают. Разговаривают, и еще как! Мы говорили и о зимних пастбищах на Черных землях, и о горах, и об овцах, и о доярках (совсем чуть-чуть), но главное – о войне…»
Такими же разумными существами являются молодая кобыла Сильва и другие животные и птицы, пасущиеся на страницах этой прелестной повести.
Однако, друг Вацлав, в одном случае по отношению к Джи тебя подвело чутье: ты вынудил его выть вместе с плачущими старухами и молодыми доярками во время получения похоронки о гибели молодого бойца Алимхана. Это не совсем соответствует действительности. Дело в том, что Джи по природной сущности своей будет выть не тогда, когда близкие Алимхана получили весть о его смерти, а в день самой смерти его (а еще точнее – перед самой смертью его), ибо собаки чувствуют смерть близкого или знакомого человека задолго до того, как он испустит дух, – независимо от того, как близко или далеко он находится. Было бы куда верней и психологически мотивированней, если бы Джи завыл во дворе в часы гибели Алимхана, а люди терялись бы в догадках, по какому поводу пес поднял такой вой; а после похоронки кто-то обязательно вспомнил бы и пояснил, что собака не выла со всеми вместе потому, что свое уже оплакала. Еще никому не удалось объяснить, почему собака раньше других чувствует смерть близкого человека и воет, подняв морду на луну, а когда ее нет – на звезды, но это неоспоримый факт.
Но не очень переживай, пожалуйста, Вацлав! 
На собаках и котах везло только Сергею Михалкову. Он написал более тридцати детских пьес. Одной из неудачных оказалась «Раки». Автора эпиграммы не помню, но эпиграмма запечатлелась в памяти:
 
Его везли и кот, и мышь,
Он ездил на собаках,
Сергею Михалкову лишь
Не повезло на «Раках»!
 
На собаке не очень повезло не только тебе, дорогой Вацлав, но и твоему кумиру Антону Павловичу Чехову, на чей знаменитый рассказ «Дама с собачкой» не раз ссылаешься в повести. Ты хорошо знаешь, Чехов учил собратьев по перу: если, мол, в первом действии на стене висит ружье, то где-то в последующем оно должно выстрелить. Не правда ли, золотое правило?
Но как «стреляет» его собачка в рассказе?
Под впечатлением твоей повести я еще раз перечитал «Даму с собачкой» и делюсь с тобой: собачка в этом рассказе не играет той роли, какая предназначена ей как самим названием повествования, так и его содержанием.
Вспомним начало рассказа:
«Говорили, что на набережной появилось новое лицо: дама с собачкой. Дмитрий Дмитриевич Гуров, проживший в Ялте уже две недели и привыкший тут, тоже стал интересоваться новыми лицами. Сидя в павильоне у Верне, он видел, как по набережной прошла молодая дама, невысокого роста блондинка, в берете; за нею бежал белый шпиц.
И потом он встречал ее в городском саду и на сквере по нескольку раз в день».
На протяжении всего рассказа только раз Гуров поманил к себе этого белого шпица, и то в день знакомства с Анной Сергеевной. И все: больше ни Гурову, ни Анне Сергеевне, а значит – и автору шпиц этот не понадобился! Ничего удивительного нет в том, что Гуров из Москвы приехал в чужой город к Анне: вещи нравятся свои, а жены – чужие. Удивительное в том, как повели себя Гуров и шпиц: «Парадная дверь вдруг отворилась, и из нее вышла какая-то старушка, а за нею бежал знакомый белый шпиц. Гуров хотел позвать собаку, но у него вдруг забилось сердце, и он от волнения не мог вспомнить, как зовут шпица».
А ведь Гуров и в Ялте не знал, как зовут шпица. Когда он неоднократно встречался, обедал, гулял с Анной, нигде шпиц не появлялся, будто его и вовсе не было – даже когда Анна уезжала, и Гуров провожал ее. Читателю оставалось догадываться, то ли Анна подарила шпица кому-то, то ли он отдал концы, попав под машину… если бы он в доме Анны не появился за старушкой. По логике вещей, по собачьей природе, шпиц не мог не среагировать (хорошо ли, плохо ли) на своего знакомого, увидев Гурова через небольшое время у себя. Но автор обходит это молчанием, а значит, собачка не несет собой той смысловой нагрузки, какую заложил автор названием рассказа, то есть не «стреляет», слабо действует как подробность, а как художественная деталь – и вовсе не проявляет себя. 
А ведь шпицы – порода очаровательных, обычно веселых и ласковых собачек, послушных хозяевам. Быть может, потому и завела его Анна, чтобы как-то скрасить свое глухое одиночество? И он стал не нужен после появления Гурова? Какая чеховская драма здесь заложена, мимо каких возможностей прошел автор!.. В этом смысле, на мой взгляд, рассказ «Спать хочется», в котором подробности и художественные детали задействованы по всей площади произведения, а значит – «стреляют» стопроцентным попаданием по мишеням. Правда, при перечитывании рассказа, возникает невольное ощущение излишней драматизированности его, но здесь классик ни при чем: на вкус и цвет, как говорит мой внук Асланбек, все фломастеры разные.
Да простит меня Антон Павлович за несуразное мнение темного горца, но Аллах тому свидетель, что я искренен и в заблуждениях своих! Тем более, меня можно простить хотя бы и потому, что я, ссылаясь на классика, как-то утешил своего друга, стучащегося в классики.
Это небольшое лирическое (а может, антилирическое?!) отступление не помешает мне продолжить разговор о портретных характеристиках героев повести.
Автор повести создал целую галерею портретов бабушек и дедушек, по которой можно ходить и засматриваться как на нечто новое, неизвестное и привлекательное.
Вот, к примеру, портрет одной из бабушек – Марии Федоровны, которую автор ласково называл Бабук: «У нее было очень ясное, светлокожее лицо, немного одутловатое, в едва приметной сетке мелких-мелких морщинок. Такую чистую, тонкую кожу, какая была у моей Бабук, принято называть королевской. В молодости она бывает прекрасна. У Бабук были очень густые пепельно-белые волосы, такие, что издали было понятно: перед вами пожилая женщина. Да, было понятно и издали и вблизи, что очень пожилая, если бы не глаза… на лице восьмидесятилетней Бабук сияли, иначе не скажешь, да, именно сияли и лучились темно-карие большие глаза шестнадцатилетней девушки, перед которой весь мир – едва раскрытая таинственная книга, глаза, полные доверия к жизни и восхищения каждой минутой бытия».
Вам не кажется, что автор слишком идеализирует свою бабушку?
Вполне возможно. Но послушайте дальше: «Такие сияли глаза, а сама Бабук была совсем другой – равнодушная и к людям, и к животным, и к растениям, и даже к погоде за окном. Главные ее слова были: «ниц ни бэнди», что в переводе с польского: «ничего не будет». Даже утром она не считала нужным заправлять свою постель, потому что «вечером все равно спать».
Лица людей, Вацлав, ты изучаешь как новую увлекательную книгу, неторопливо перелистывая страницу за страницей и вчитываясь в каждую строчку. Тебе удалось уловить многие штрихи, не заметные на взгляд обычного человека, но выдающие характер того или иного типа. Главное же в том, что ты даешь портрет не в застывшем его фотографическом изображении, а в динамическом развитии и диалектичес­ком противоречии. По портретам твоих героев (в этой повести – особенно бабушек!) можно писать целые диссертации.
Теперь, пожалуй, пора перейти к твоему рас­тительному миру.
Приведу всего два примера.
«А по другую сторону водораздела, как нескончаемые войска на марше, шагали шеренги виноградных лоз, подвязанных на палках – таркалах. В зыбком полусвете последних предрассветных минут темные листья виноградника пестрели белесо-голубыми купоросными пятнами и угрюмо поблескивали пока еще тусклыми каплями росы на них» (5-я страница).
«Огород был маленький-маленький, наверное, меньше двух соток. Почему такой маленький? Да потому, что иметь большой огород в те времена было «не положено». Но и на этом крохотном клочке земли возле дома тетя Мотя успевала вырастить за долгие дни нашей ранней южной весны, за жаркое лето, за всегда погожую и теплую осень два, а то и три урожая овощей. У нас были свои картошка, зеленый лук, морковка, бурак, капуста и зелень всякого рода: петрушка, укроп, кинза, рейган, мята. Чуть не забыл огурцы – в изобилии! Ну и, конечно, репчатый лук, чеснок, огненно-горький красный стручковый перец – последний специально для деда Адама: и в борщ, и в водку дед всегда клал красный горький перец и считал его важнейшим лекарством от всех болезней» (31-я страница).
Говорить о шеренгах виноградных лоз, шагающих как нескончаемые войска на марше, об их угрюмых, как еще только-только проснувшиеся люди, листьях и видеть в красном горьком перце важнейшее лекарство от всех болезней – не это ли лучший признак единения человека и растительного мира?!
Значит, растительный мир, живущий на страницах повести, чувствует себя вольготно благодаря бережному и взаимоуважительному отношению к нему человека.
Но хочу сказать еще об одной, вернее – главной, особенности повести, о которой коротко упомянуто в издательской аннотации: «Новая повесть Вацлава Михальского «Адам – первый человек» не похожа на все предыдущие работы автора. Читатели, знакомые с повестями «Баллада о старом оружии», «Катенька», «Печка», с романами «17 левых сапог», «Тайные милости», с эпопеей «Весна в Карфагене», найдут в новой повести много неожиданного как в стиле и манере изложения, так и в самом материале этой небольшой книги…»
В чем же своеобразие этой новой повести, ее стиля и манеры изложения, хотя я и не вижу существенной разницы между словами «стиль» и «манера изложения»?
А ведь те особенности художественного слова, о которых уже говорилось, в той или иной мере были присущи и предыдущим произведениям Михальского. И что же нового внес он повестью «Адам – первый человек»? 
Дело в том, что в повести автор не стал строго придерживаться тех рамок, какими пользовался раньше, создавая то или иное произведение. Все жанры и стили смешались в одной небольшой повести. Но это смешение не только не испортило структуру повести, но и стало почти незаметным для читателя потому, что автор, накопив определенный опыт в разных жанрах, почувствовал себя свободным от условностей и стал работать как Бог на душу положит.
Хотите насладиться реалистичной прозой в духе Чехова – читайте страницы, посвященные бабушкам и дедушкам.
Вас интересует исторический аспект – читайте о том, как 330 лет до Рождества Христова Александр Македонский пытался покорить Дербент, и что из этого вышло; или же – как город Темир-Хан-Шура (ныне Буйнакск) получил свое название в честь Тамерлана-завоевателя.
Нужна научно-популярная информация – к вашим услугам великий сербский изобретатель Никола Тесла, живший в США и занимавшийся вопросами передачи электрической энергии на расстояние без проводов.
Ищете марктвеновские приключения – знакомьтесь со школьной жизнью героя повести.
Тянет вас к булгаковской фантасмагории – переселяйтесь вместе с героем в Грецию, где он, напившись сорокапятиградусной ракии, как ни в чем ни бывало беседует с ушедшими в мир иной бабушками и дедушками.
Не хватает солженицинской публицистики – перелистайте последние пять-шесть страниц повести, где автор сообщает, о чем не успел, но хотел бы сказать. Я посчитал было страницы эти лишними, не представляющими художественной ценности, но подумал: почему превеликому Льву Николаевичу Толстому можно завершить роман «Война и мир» четвертым томом, исчерпав все события, на которых он строился, но потом еще и продолжить мудрые размышления на более чем ста страницах, а другу моему Вацлаву Вацлавовичу Михальскому нельзя еще на пяти-шести страницах выплеснуть себя?
Правда, у нас говорят: «Овчину выделывай с равными себе». Но если соревноваться только с равным, далеко ли пойдешь? Неспроста ведь родилась поговорка: «Если пастух захочет, и из сыворотки брынза получится».
Дерзай, друг Вацлав: у тебя вся получится!
 
Засим – твой Магомед-Расул


Автор: МАГОМЕД-РАСУЛ

Оценить статью

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

Добавление комментария

Имя:*
E-Mail:
Комментарий:
Полужирный Наклонный текст Подчеркнутый текст Зачеркнутый текст | Выравнивание по левому краю По центру Выравнивание по правому краю | Вставка смайликов Вставка ссылкиВставка защищенной ссылки Выбор цвета | Скрытый текст Вставка цитаты Преобразовать выбранный текст из транслитерации в кириллицу Вставка спойлера
Введите два слова, показанных на изображении: *

О НАС

Журнал "Дагестан"


Выходит с августа 2012 года.
Периодичность - 12 раз в год.
Учредитель:
Министерство печати и информации РД.
Главный редактор Магомед БИСАВАЛИЕВ
Адрес редакции:
367000, г. Махачкала, ул. Буйнакского, 4, 2-этаж.
Телефон:67-02-08
E-mail: dagjur@mail.ru
^