» » НАПИСАННОМУ ВЕРИТЬ
Информация к новости
  • Просмотров: 17612
  • Добавлено: 20-03-2015, 16:53
20-03-2015, 16:53

НАПИСАННОМУ ВЕРИТЬ

Категория: Общество, Литература, № 2 февраль 2015

 

* * *

У отца 9 братьев было, младший научил меня арбузы катать. Это уже в 50-х было, в Баку. Мы с мамой и сестренкой жили, бедно жили совсем, а он приходит всегда нарядный, прикинутый, в костюме, а еще на нем рыжие такие лакированные туфли. И в них бамбуковые супинаторы. Самый шик считались. Если бамбуковые супинаторы, то идешь и звук такой – «шах-шах», как по паркету идешь. Так вот, придет к маме: «Гуля, можно Мамедика взять?». Приведет меня куда-то, там разное кушать-мушать. Шоколад, конфеты, а я тогда даже карамельки редко видел. Я его спрашиваю: «Дядя, ты откуда деньги берешь?». – «Тебе это не надо знать. Возьми это, дома всех угостишь». Мне было семь лет тогда.

В общем, я как-то говорю дяде: «Дай мне работу, у меня мама, у меня сестренка! Мне надо их кормить». Он говорит: «Я же их кормлю». – «Я не хочу, чтобы ты кормил». Он говорит: «Хорошо, набери 12-15 пацанов, пусть приходят». А там, на рынке, прямо барханы были из дынь, арбузов – среднеазиаты приезжали туда, в своих халатах, тюбетейках. Они нашего языка не знали, русский тоже не сильно знали. Я подходил к одному, говорил: «Дядя, дай этот самый большой арбуз». Он выберет здоровый, килограмм на 15, взвесит, я и говорю: «Поставь сюда, я его не могу взять – уроню». Он положит арбуз, я его чуть ножкой толкну, будто случайно, он и катится под уклон, там горка была небольшая. Я кричу «Ой, дядя, арбуз убегает, дядя! Мне не догнать!». Он бежит за ним, а в это время мои пацаны вылетают и из этой горы арбузной хватают, сколько могут утащить. Но мы их не ели. Мы их потом этим же торговцам продавали.

Я приходил домой, конфеты-мампеты приносил, деньги приносил, мама плачет: «Мамед, откуда это? Ты воруешь?». Я говорю: «Нет, я работаю! Арбузы катаю». Она не понимала, что это такое, успокаивалась. Так и выжили. На моих арбузах. Я ей только перед самой ее смертью все рассказал. Она слабая уже совсем была, руку подняла, мне на щеку положила, говорит: «Бедный, бедный мой мальчик». А какой я мальчик, уже старый, седой весь?!

 

* * *

Мама моя из семьи крестьянской, но зажиточная семья была. И все, что накопилось в семье, все было для нее. Когда отец к ней стал свататься, отдавать не хотели – он, хоть и рода хорошего, но голытьба: ни кола ни двора. А еще и 6 младших братьев и сестер. Но мама упрямая была, единственная дочка, настояла. Они поженились в 1926 году. Отец работал шорником. Пояса шили – сбруи для лошадей. Все у него хорошо шло; мой дед, мамин отец, уже на зятя по-другому смотрел, уважительно. Отец свое дело открыл, накупил кожу, вложил много денег, но тут вдруг обложили таким страшным налогом, что он не мог выплатить. И у нас все отобрали, даже дом отобрали, который мамин отец им купил. На трех подводах все вещи увезли; я стояла у дверей, совсем маленькая была, но понимала, что беда, смотрела, как все выносят и плакала. И один, уже уходя, меня увидел, присел на корточки, по голове погладил, «не плачь, девочка», и снял с меня золотые сережки.

 

* * *

У нас в Дербенте, в инфекционной больнице работал один старик; кажется, он был европейский еврей. Не здешний, во время войны сюда попал. Его очень любили, хороший был врач, как говорят, хирург от Бога. И вот где-то к концу 1949 года, кажется, за ним спецотдел приехал из Москвы. Арестовали его, в Москву увезли. А по городу пошел слух, что этот старик был враг, фашист, разведчик. Оказывается, он специально так делал операции, чтобы убивать всех. И все поверили. Даже те поверили, кого он спас. Ни один человек в Дербенте у него под ножом на столе операционном не умер, а все равно поверили, что враг, убийца.

 

* * *

Прабабушка первым браком была замужем за кумухским лакцем. Их с подругой вместе туда замуж выдали – какие-то тесные связи тогда были с Кумухом. У подруги родился ребенок, а у прабабушки, сколько жила она с мужем, детей не было. И вот она вернулась в родное село. А в это же время в наше село то ли из-за кровной мести, то ли еще из-за чего-то из Цумадинского района приехали брат и сестра. Брата звали Абдурахман, он был краснодеревщик. У него руки были просто золотые! Он делал мебель, у нас до сих пор в бабушкином доме стоит шифоньер его работы и пузатый такой шкафчик. Ну, в общем, они с прабабушкой поженились и стали у них рождаться дети один за другим! В первом браке не было, а тут – 8 человек, последней родилась моя бабушка.

Прадед мой был человек удивительный. Невероятного обаяния. Все знают, как в селах относятся к пришлым. Даже если твоя семья сто лет назад сюда перебралась, все равно отношение к тебе не то будет – ты будешь «сомнительный человек». А тут все его полюбили, даже те, кто кичился древностью своего рода, и те его все время к себе зазывали. Он был очень общительным, веселым и с ним любое, даже самое скромное застолье становилось праздником настоящим. Время от времени состоятельные мужчины из нашего села собирались и ехали кутить в Анжи-кала (так Петровск называли, а потом и Махачкалу), и прадеда обязательно приглашали с собой. Когда они приезжали в город, то свободных экипажей было не найти, они нанимали все экипажи и вереницей разъезжали по городу из одного злачного места в другое. Возвращался прадед через неделю, усталый. Прабабушка сердилась немного, но больше жалела его. Он был как бы жертвой этой всеобщей любви, он ее, наверное, не хотел и не просил, и никак не мог от нее защититься.

А потом в него влюбилась женщина из одного известного рода. Она красивая была, говорят, золотые волосы, коса до колен, кожа белая, как молоко. У нее уже был какой-то недотепа-муж и куча детей. Но она влюбилась так, что об этом знало все село. Это было безумие, умопомешательство, она не считала нужным или не могла как-то эту свою одержимость скрывать. Преследовала его буквально. Как-то на свадьбе ее муж выпил, расхрабрился, вышел с ружьем, прокричал: «Я тебя, Абдурахман, убью! Оставь мою жену!» И выстрелил в прадеда. Правда, не попал. И начальник милиции посадил прадеда в тюрьму от греха. Ну как посадил. Сказал: «Послушай, Абдурахман, побудь тут, пока все не уляжется. Тут безопаснее».

В общем, сидел он в тюрьме. Сидел весело, с начальником тюрьмы пирушки закатывали они, бабушка была маленькой, но помнит, как носила отцу хинкал, прочую еду.

А эта женщина, влюбленная, все никак не могла успокоиться, все ходила кругами возле тюрьмы, караулила начальника тюрьмы, просила: «Выпусти его, выпусти! Хоть на час, хоть на 5 минут!».

И вот в один день начальник тюрьмы пришел к прадеду и говорит: «Абдурахман, ну я уже не знаю, как быть! Все село смотрит, как она сюда ходит. Выпустить тебя – опасно. Не выпустить – тоже опасно. Мужчины из ее рода ходят мрачнее тучи, беда может быть».

Прадед говорит: «Ну ладно, давай, выпускай».

Было в нашем селе одно место, родник, а перед ним поляна. Сейчас-то там все застроили, а в те годы это было место для романтических встреч. И вот прадед мой и эта женщина пошли туда. Понимали, что за ними следить могут, наверное, но все равно пошли, говорю же, там было полное безумие. И как только они присели, как выскочили шесть сестер этой женщины. С ножами. Ее они не трогали, на него кинулись. Она пыталась помешать, кричала: «Абдурахман, защищайся, дерись!». Ее даже ранили, но легко ранили, случайно, когда она пыталась его собой закрыть, руку с ножом перехватить. А он, говорят, даже не сопротивлялся, даже не пытался встать. Сидел, как сидел, а они били его ножами. Там он и умер.

А через какое-то время умерла младшая из дочерей этой женщины. Не знаю, что там было, заболела и умерла. И вот она, та женщина вышла на крышу дома и выла в небо. Выла так, что все село слышало, кричала: «Абдурахма-а-а-а-ан! Теперь ты умер! Теперь у меня ничего от тебя не осталось!».

 

* * *

У моего отца то ли 9, то ли 10 братьев было и одна сестра. Она должна была родиться мужиком, такая дерзкая. Как-то их отцу, моему деду надоело с одной женой жить, и ему молодую в Баку нашли. Представляешь? При живой жене, привести в дом новую! Тогда это не очень понимали, хотя никто ничего не сказал. Бабушка тоже ничего не сказала, но оскорбилась, в комнате заперлась и не выходила оттуда. Кушать ей прямо туда дочка носила. Сыновья ходили черные. Им и за мать обидно было, и стыдно перед сельчанами. Эта новая жена совсем девчонка была, даже младше их. А дед ничего не замечал, что детей оскорбил, что жену оскорбил тоже не замечал. Радовался, свадьбу готовил. И вот привезли эту молодую, шум, гам, все танцуют, празднуют, и, когда ее в дом по лестнице заводили, один из сыновей выстрелил ей в спину. А сам – сразу же на лошадь и в Баку. Дед что только ни делал: специально резал баранов, шкуры снимал и в эти шкуры раненую заворачивал – считалось, что помогает. Только она все равно умерла. Дед долго горевал, на сына обиду держал и даже слышать о нем не хотел. А через несколько лет нашел какого-то человека из Баку и сказал «Ты передай Кайтмазу, чтоб возвращался. Все-таки он сын мне».

 

* * *

Бабушка вышла замуж в 15 лет. Я маленькой все приставала к ней, расспрашивала, как, что, где познакомились? «Я, – говорит, – с рождения была засватана за одного парня из нашего села, его потом забрали в армию и он там погиб». Причем, как погиб, почему погиб, бабушка сказать не могла. Это были 30-е, никакой войны же еще не было. В общем, он погиб, и бабушка по погибшему жениху носила траур. А в те годы шла кампания за ликвидацию безграмотности. Приехали в село эти ликвидаторы, среди которых был и мой дед, собрали всех в каком-то помещении и грамоте обучали. И бабушка туда тоже пришла. Наверное, она бросилась деду в глаза, юная совсем, белолицая и во всем черном. Засватал ее дед, поженились они и уехали в Махачкалу.

Бабушку город не испугал, она тут все сразу полюбила. Жили они где-то на Маркова, рядом с обкомом, где работал дед, там и мама моя родилась. А в 1937 году пришло известие, что Самурский объявлен врагом народа. Дед в запале прокричал: «Раз Самурский враг народа, тогда и я тоже!» Дали деду 10 лет.

Бабушка, она в то время была беременна вторым ребенком, как узнала, что мужа арестовали, схватила вещи – все, что под руку попалось, и уехала назад в Ботлих, к матери. Там родилась вторая девочка, мамина сестра. Бабушка рассказывала, как она из Ботлиха с детьми пешком ходила в Буйнакск, передачи деду носила. И вот как-то младшую оставила у кунаков в Ортоколо, очень тяжело было с двумя. Пока они дошли, пока вернулись – девочка чем-то заболела и умерла.

А потом пришла бумага на деда, что он расстрелян. В 1941-м году бабушке было всего 20 лет, а она уже потеряла и мужа, и ребенка. Жить было не на что, работы не было. Никто не хотел брать на работу жену врага народа. Прабабушка что-то умудрялась заработать шитьем. А потом в бабушку влюбился председатель колхоза и позвал ее второй женой. Причем к ней даже не подходил, подошел к ее матери. И бабушка согласилась. «Я будто заснула», – так она потом о себе говорила. Она родила новому мужу двоих детей, но счастья особо не было. Разве что уже не голодали. Этот председатель прабабушку устроил заведующей фермой, так что сыр, масло, что-то всегда в дому было. А тут на этого мужа пришла анонимка, и его тоже посадили, с конфискацией имущества.

И вот он берет и как семью указывает не первую жену и детей от нее, а бабушку. И к ним приходят с конфискацией. А у бабушки грудной ребенок, младший сын Магомед. Мама рассказывала: «Я-то уже постарше была, все понимала, помню, как уводили корову-кормилицу. Я держала ее за хвост, плакала – корову нельзя, у нас маленький мальчик! Не послушали. Все забрали. Оставили пустой дом. И совсем немного муки и творога удалось припрятать».

Но про все это бабушка не очень любила рассказывать, больше любила про то, как они с дедом гуляли в Городском саду. Про сапожника еще рассказывала, это был какой-то редкий мастер. Он шил ботиночки, мягкие, темно-красные кокетливые женские ботиночки на шнуровке, и даже на примерку ходить уже была радость – такие они были красивые. Уже в старости, когда бабушка приезжала из села в Махачкалу, просила меня: «Ну, пойдем в Городской сад!». И мы шли. И она смотрела на свои туфли – будто это опять красные ботиночки со шнурками. И еще обязательно отправлялись в кинотеатр «Дружба», на индийский фильм. Садились в первых рядах, смотрели и обе рыдали. А потом шли есть мороженое, она так любила мороженое, могла сразу съесть 10 штук. Я спрашивала: «Ба, ты за горло не боишься?» А она мне таким юным девчоночьим счастливым голосом отвечала: «Нет! От мороженого я никогда не заболею!»

 

* * *

Она как выжила-то? Только благодаря этому ребенку выжила, он ее спас. Она же в свои 15 лет была «враг народа», чудом не расстреляли. Ну и нашелся там то ли на одной из пересылок, то ли в лагере, точно не помню, добрый мужик один из вольнонаемных, фельдшером, кажется, был при больничке. В общем, он ее пожалел, говорит: «Лелечка, дочка, тебе, да еще с твоим здоровьем тут не выжить. Тебе надо срочно ребеночка, для «мамок» послабления есть». Легко сказать «ребеночка», а где его взять, от святого духа, что ли? Она ходила, думала, думала, а потом к нему и пришла. Он сначала не понял, а потом чуть не заплакал, трясет ее за плечи и кричит шепотом: «У меня дети в два раза тебя старше, не могу я!». Она говорит: «ну, значит, я умру» – и смотрит ему прямо в глаза. Вот так все и получилось. Что думали эти двое, что чувствовали, она – девчонка 15-ти лет, он – мужчина за 60, я не знаю, и даже знать не хочу. У них то ли день, то ли два было на все про все. Но Леля выжила и даже домой вернулась с ребенком, с мальчиком своим. А он… Разные слухи доходили. Одни говорили – от инфаркта умер. Другие, что в сараюшке какой-то его нашли, повесившимся.

 

* * *

Я родилась в 47-м, в чеченском селе. Чеченцев оттуда выселили, а наших насильно заселили. Ты же знаешь, как было – несколько часов на сборы, всех погрузили на машины, повезли, не объясняя, куда, и выгрузили в чужом селе. А там дома стоят, окна выбиты, двери настежь, разоренные – как наши, что в Тарки остались. Ну стали как-то жить. И туда после войны приехал мой отец. Там и с мамой познакомился, ей 16 было, отцу 26. Свадьбу сыграли, небогатую, откуда в те годы богатство, но все же нормальную свадьбу. И вот наутро после свадьбы в дом стали приходить соседи. Придут, поздравят еще раз, а потом берут, кто тарелку, кто ковер, кто стул и уходят. Мама ничего понять не могла: как так, куда все вещи уносят. А отец смеется: «Оставь, – говорит, – они свое забирают». Оказывается, у него даже тарелки своей не было, все соседи принесли, чтобы свадьбу достойно справить. Мама говорила: «Я каждую вилку-ложку глазами провожала, думала, а что же нам останется, у нас есть свое что-нибудь?» И вот, когда уже все разобрали, оказалось, что и свое имущество тоже есть. Старое стеганое одеяло, страшное такое, и отцовская шинель. Так они и жили в пустой комнате, на одеяло ложились, чтоб не так жестко было, шинелью укрывались.

 

* * *

Мои родители вместе совсем недолго жили, быстро развелись. Мама снова замуж вышла, у нас же в селе, а папа уехал в Махачкалу. Он был очень мягкий человек, деликатный, тонкий, я не знаю, как он тут у нас выжил вообще. С детства мечтал быть хирургом, учился, но его сорвали из ординатуры, что-то у младшего брата не клеилось, помощь нужна была, вот семья и потребовала, чтоб он вернулся. У младшего брата все наладилось, он, что называется, в люди выбился, а папа всю жизнь проработал скромным терапевтом в санатории «Талги». Не жаловался, просто руками разводил и говорил «не сложилось» и улыбался. У меня от этой его улыбки сердце начинало болеть. С женщинами у него тоже не сложилось, у мамы моей норов еще тот, и вторая жена попалась не сахар. Она сердилась, что он такой рохля, что карьеру не делает, обходят его все. А еще очень злилась, что он штопает себе майки и носки. Наверное, если бы он ее бил, она бы терпела, а со штопкой смириться не могла. Даже мне жаловалась, я же к ним часто забегала. И вот однажды прихожу, а она опять злая, говорит мне: «Ну хоть ты скажи своему отцу! НЕМУЖСКОЕ это дело! Он себя позорит, меня позорит!». Я к нему в комнату захожу, а он и, правда, сидит, в руках то ли носок, то ли еще что и будто не слышит, что там за стенкой происходит. Подхожу к нему, только рот раскрыла, а он поворачивается и протягивает мне этот чертов носок: «Смотри, доча, какой красивый я тут шов положил!» Мечтал быть хирургом… Да.

 

* * *

Прабабушка была отличная портниха. Она говорила: «Я всю жизнь одной ногой качала педаль швейной машинки, другой – люльку». За эту машинку ее проклял отец. Дело было еще до революции. Тогда в хадж уходили, как в никуда. Неизвестно, вернешься – не вернешься. И вот прапрадед уладил все свои дела, раздал долги, распределил земельные наделы между всеми детьми (прабабушке достались виноградники), попрощался и ушел с другими паломниками. А через какое-то время в селе появился торговец. Ходил, швейные машинки продавал. И вот прабабушка продала надел, который ей отец оставил, и купила этот «Зингер». Прапрадед все же вернулся из хаджа, обо всем узнал и проклял дочь – «адскую машину купила!». Но эта «адская машина» семью всю потом спасала. И когда революция случилась, и все земли конфисковали; и потом, когда прабабушка овдовела, и когда ее дочь осталась одна с детьми маленькими, – всех их спасла и прокормила эта машинка.

 

 

* * *

Бабушка рассказывала, как в Дербенте на рейде стояли английские корабли, а по городу ходили англичане. Они по нашей улице шли, – говорит, – а мы все, мальчишки, девчонки, гурьбой за ними бежали. На них были чудные какие-то шапки, ну, эти их шлемы пробковые, и шорты. Только мы не знали, что такое шорты, не видели же никогда, и удивлялись, что взрослые дядьки носят короткие штанишки. А когда турки в Дербент пришли, всех армян связали и вот так связанных вели по городу. Мужчин, женщин, детей. Даже таких, как я, девочек. Детки были почему-то раздеты, только в рубашонках и в трусиках. У них были очень красивые трусики, все в кружавках. Они, говорит, шли, а я рядом бежала и все щупала за кружавку вот этих девочек маленьких.

 

* * *

Дед был успешный коммерсант, владел парой ювелирных магазинов, бабушку очень баловал. У нас в селе до сих пор кровать стоит, которую он для нее заказал. Там спинки деревянные и каждая расписана вручную. Такие медальоны, а в них пейзажи в итальянской манере, очень красивые. Деда убили в 1925-м. Кто-то, видимо, прознал, что он с выручкой домой едет. Подкараулили и убили прямо на дороге. В село пришла лошадь без всадника. И вот бабка моя, когда узнала о такой беде, молча повернулась, ушла в свою комнату и закрыла дверь. И, как рассказывала мама, восемь лет она из этой комнаты не выходила. Во всяком случае, в дневное время никто ее не видел и всем в огромном этом доме заправляли сестры деда.

 

* * *

Мать родила меня в военном госпитале, и у нее сильное началось кровотечение. Умирала совсем. Отец быстро повез маму в Баку, а меня отдали бабушке. Она не родная была, она отца мачеха, но меня очень любила. И вот пока мамы не было, бабушка со мной на руках выходила на улицу, смотрела, кто из женщин с маленькими детьми, подходила к ним и просила: «Сирота, мамы нету, покорми». И все они меня кормили своим молоком. Никто не отказывал. И русские кормили, и еврейки кормили, и лезгинки. Весь Дербент кормил.



Автор: СВЕТЛАНА АНОХИНА

Оценить статью

Метки к статье: Светлана Анохина, Журнал Дагестан, Дагестан

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.
<
Маккаева Заира

21 апреля 2015 14:10

Информация к комментарию
  • Группа: Гости
  • ICQ:
  • Регистрация: --
  • Статус:
  • Публикаций: 0
  • Комментариев: 0
Хорошо, что это опубликовано, а я воспоминания бабушки не записала, а сейчас жалею.
<
Инна

21 апреля 2015 17:29

Информация к комментарию
  • Группа: Гости
  • ICQ:
  • Регистрация: --
  • Статус:
  • Публикаций: 0
  • Комментариев: 0
Как страшно.
Самое страшное, что все это может повториться.
" На трех подводах все вещи увезли; я стояла у дверей, совсем маленькая была, но понимала, что беда, смотрела, как все выносят и плакала. И один, уже уходя, меня увидел, присел на корточки, по голове погладил, «не плачь, девочка», и снял с меня золотые сережки."
Ужас
<
Анна

21 апреля 2015 19:18

Информация к комментарию
  • Группа: Гости
  • ICQ:
  • Регистрация: --
  • Статус:
  • Публикаций: 0
  • Комментариев: 0
Какие чудесно рассказанные истории. И как жутко, что все они содержат в себе голод, нищету, смерть.. что же это за жизнь такая, что все время происходит что-то жуткое и с этой жизнью несовместное..
<
Барият

22 апреля 2015 21:12

Информация к комментарию
  • Группа: Гости
  • ICQ:
  • Регистрация: --
  • Статус:
  • Публикаций: 0
  • Комментариев: 0
Автор, а откуда эти истории взяты? Прошу прошения, если об этом где-то писалось, но не нашла информации. Да, они похожи на реальность, хотелось бы прочесть их все.
<
Мурад

23 апреля 2015 20:26

Информация к комментарию
  • Группа: Гости
  • ICQ:
  • Регистрация: --
  • Статус:
  • Публикаций: 0
  • Комментариев: 0
Потрясающие истории. Я читал и у меня был ком в горле. Наши предки были потрясающие люди и в самые страшные времена оставались людьми. Наверное они и не знали что это страшные времена а просто жили, работали, любили, строили.
Спасибо Светлана за то, что делаете.

Добавление комментария

Имя:*
E-Mail:
Комментарий:
Полужирный Наклонный текст Подчеркнутый текст Зачеркнутый текст | Выравнивание по левому краю По центру Выравнивание по правому краю | Вставка смайликов Вставка ссылкиВставка защищенной ссылки Выбор цвета | Скрытый текст Вставка цитаты Преобразовать выбранный текст из транслитерации в кириллицу Вставка спойлера
Введите два слова, показанных на изображении: *

О НАС

Журнал "Дагестан"


Выходит с августа 2012 года.
Периодичность - 12 раз в год.
Учредитель:
Министерство печати и информации РД.
Главный редактор Магомед БИСАВАЛИЕВ
Адрес редакции:
367000, г. Махачкала, ул. Буйнакского, 4, 2-этаж.
Телефон:67-02-08
E-mail: dagjur@mail.ru
^