» » НАПИСАННОМУ ВЕРИТЬ - 3
Информация к новости
  • Просмотров: 1590
  • Добавлено: 27-05-2015, 23:01
27-05-2015, 23:01

НАПИСАННОМУ ВЕРИТЬ - 3

Категория: Литература, № 4 апрель 2015

* * *

Бабушка Мария говорила, что в один момент они уехали из Дербента и стали в станице жить. Там, в станице, уже она стала девушкой и ее хотели отдать замуж за рябого. Бабушка была строптивая, сбежала и села на первый проходящий поезд. А в этом поезде ехали тифозные, и она заразилась. И вот едет поезд, едет в нем моя бабушка и прибывает в Баку. Загоняют поезд куда-то в тупик, на станцию, где обходчиком работал прадед мой. Бабушка была метр восемьдесят ростом, высокая, очень красивая. Прадед ее пожалел, снял с поезда, уже больную совсем, и повез к себе. Там ее выходили, вылечили, а потом прадед говорит ей, мол, оставайся, ты моему сыну нравишься, будешь женой ему. Этот Микаил был низкий, метр шестьдесят где-то. Но ее так все любили там, что она согласилась; замуж вышла и двоих детей родила – маму мою и ее брата.

А Лукьянченки тем временем из станицы опять переехали в Дербент. И как-то они нашлись, и прабабка моя поехала в Баку повидать дочь и внуков. Увидела этого Михаила, и он ей страшно не понравился: «Ой, да он же не русский, да он же некрасивый…» Бабушка рассказывала: «Я так жила с ним хорошо, а тут посмотрела – и в самом деле, какой некрасивый. А чего я с ним живу? Взяла детей и уехала с матерью».

И потом всю жизнь ездила Дербент-Баку, Баку-Дербент. И детей то отдавала, то забирала. Как найдет мужа – отдает. Кончился муж – забирает. Мама с братом могли два года здесь прожить, а потом их отправляли в Баку. А там уже отец занимал хорошую должность, стал председателем Амироджанского горсовета и снова женился. Так вот мачеха их сильно била – и брата, и маму мою. Потому что только дед оденет, обует детей, бабушка приезжает их забирать. И до совершеннолетия дети так мотались, угла своего не имели и даже имени не имели. В Баку были Лейла и Джабраил, а в Дербенте – Лиля и Виктор.

 

 

* * *

Что касается легенд, то помню одну о начальнике НКВД, его дочка со мной в школе потом работала. Говорили, что он детей расстреливал во время войны. Было много фруктовых садов, рос инжир, грецкие орехи, виноградников было много, финики росли. Пацаны время от времени лазили во все эти сады. Тогда во всех садах была охрана и в одну из ночей они совершали облаву. Вот ходили слухи, что во время одной из облав охрана увидела, что на дерево кто-то полез. Стали кричать ему, чтобы остановился, а «грабитель» испугался и не слез с дерева, тогда открыли огонь. Когда подбежали к убитому, увидели, что это маленький мальчик с майкой, полной яблок. Но они не могли не видеть, что это ребенок, маленького роста ведь он был. Получается, намеренно застрелили. Еще про одного мужика, работавшего в НКВД, ходили такие слухи, нас ими потом родители пугали. Мы боялись их как зверей! Потом этого начальника НКВД похоронить не могли по-человечески месяц, клали его на землю, чтобы дух его ушел. А на похороны никто так и не пришел.

 

 

* * *

Когда отец еще был на фронте, мама болела, и я все время голодный был. Все были голодные. А я ходил в военный госпиталь, у кого руки не было, я ему помогал, кормил. Кто кусок сахара даст, кто хлеб. Один летчик дал мне губную гармошку, я на ней играл и танцевал. Очень много людей умирало; я видел, как из госпиталя подводу трупов вывозили, как дрова. Наверху на кладбище рыли яму и кидали всех в братскую могилу. Кидали, как рыбу солят. По 3-4 подводы в день вывозили. Летчик, что мне гармошку подарил, тоже умер. Я шел за подводой на кладбище, плакал, просил, чтобы летчика в яму не бросали. А мне говорят: «Куда его деть? Забирай тогда к себе домой, если тебе нужен». Мне куда забирать было? Некуда. Я же ребенок был, сам бы похоронить не смог.

 

 

* * *

Время конца 80-х было мутное, непонятное. Мужики растерялись, жрать было нечего, но моя бабушка не растерялась – она ходила на мясокомбинат, выстаивала очередь и возвращалась груженная двумя-тремя огромными сумками с требухой. Пирожки с требухой на время стали в нашей семье национальной едой. Потом времена изменились, пошла гуманитарная помощь, и дед как-то раз привез сто трехлитровых банок невыносимо соленой норвежской тушенки. Но мне было все равно. Я каждый день хапал одну банку, забирался на инжировое дерево у нас во дворе и съедал ее всю.

 

 

* * *

В конце 80-х по ночам над нашим районом повисал один общий звук – нежное стеклянное позвякивание: в каждом практически доме делали паленую водку. Покупали спирт, ездили в район под названием Красный Бак за дистиллированной водой и утром партия бутылок с беленькой была уже готова. Водку везли на вокзал, где тоскующие пассажиры проходящих поездов раскупали ее влет. Были и свои мастера, их продукцию называли по имени производителя: «Мамедовка», «Тамерлановка»...

Свои первые деньги я тоже заработал на водке. Мне было лет 10-11. Сосед меня как-то встретил и говорит: «Деньги надо? Приходи вечером». Я пришел, а у него в подвале три огромные ванны с бутылками. И рядом железная кровать. «Садись сюда, – сказал мне сосед, – это будет твое рабочее место». К кровати был прикручен один конец проволоки, а на другом была такая ручка-деревяшка, вот этой штукой закрепляли винтовые крышки на бутылке. Обкручиваешь, затягиваешь, и крышка садится по резьбе. За каждую бутылку мне давали 3 копейки. К концу лета я купил себе все к школе, да еще и велосипед.

 

 

* * *

Мой отец ходил учиться в школу, которую Сафтар Ахундов – богач, промышленник – открыл для бедных детей в Дербенте. И мой дедушка его из дома за это выгнал, сказал: «Уходи, ты надел русскую фуражку!». Это у них гимназическая форма была такая, с фуражкой. Но для деда разницы не было, он на эту фуражку как на врага смотрел! Ну отец что сделал? Он пошел, помирился с дедом, выбросил фуражку, а в школу перестал ходить.

 

 

* * *

У деда еще была сестра, Шушен ее звали. Ей лет 13-14 было, когда она осталась сиротой: сначала отец умер, потом мать, а после и ее брат Рувинумер. Так эту Шушен засватали, даже нет, не засватали, это сговор называется. Сговорили ее за двоюродного брата – такая пара красивая. Оба молодые, у меня фотография есть. И вот она один день вышла на улицу и прямо среди бела дня, около дома, на ее глазах убили человека, солдата. Штыком, кажется, закололи. Она так сильно испугалась, ребенок же совсем! А у нее, к тому же во время германской войны убили любимого дядю Захария – тоже штыком закололи. И вот пришла она домой и стала постепенно чахнуть. Чем только не лечили, а она все плакала, молчала и чахла, чахла. Как свеча ее жизнь гасла. Через месяц ее понесли хоронить.

 

 

* * *

В 1918 году, когда в Дербенте были бичераховцы, на железной дороге совершили диверсию. То ли коммунисты, то ли еще кто. Бичераховцы взяли тогда в заложники 30 человек. В эти 30 заложников попал и пятнадцатилетний мальчик – Иван Аверин. Их всех вывели за город, вели по улице Кобякова, чуть дальше водонапорной башни, на пустырь. Хотели расстрелять. И один взрослый железнодорожник, машинист, говорит главному из бичераховцев: «Среди нас нет того, кто совершил эту диверсию. Допустим, вы нас расстреляете, но кто тогда вам будет водить поезда?». Главный, видать, был не дурак, задумался, и послал на лошади гонца в штаб бичераховцев, который располагался в сегодняшнем здании администрации, на площади. Со штаба приехал офицер более высокого ранга, провел беседу с заложниками и их всех отпустили.

 

 

* * *

Мамины родители были в свое время сосланы. Дедушка был сослан как кулак. А папа работал в 1937 году директором Дербентского сельхозтехникума, тогда пошла волна репрессий и его тоже сослали как буржуазного националиста. Обвинение было таким: якобы он принимал с окрестных сел только тюрко-язычных студентов, и якобы хотел перевести обучение на тюрко-язычную основу.

Его посадили и до 1940-го года его содержали под стражей в Махачкале, а в 40-м отпустили, сняв все обвинения. Назначили его директором рыбзавода в Дербенте. Там он проработал до 1943 года. А в 43-м году, когда немцы вплотную подошли к Кавказу, отсюда стали ссылать всех «неблагонадежных». И его тоже сослали со всеми в Казахстан.

 

 

* * *

В 16 лет мама поступила в ремесленное училище, а тут 41-й год, война – их все училище отправляют на Урал, а потом еще куда-то. Я толком не помню, что они делали, мины какие-то, что ли, с ушками. Мама рассказывала, что они с ног валились, залезали в пустую крышку этой мины, постелют соломку и спят там. А когда стало совсем худо, она постриглась под мальчишку, порвала свой паспорт и на перекладных добралась до дома. Бабушка в это время была замужем за каким-то Маликовым, и мама взяла его фамилию, чтоб не нашли и под суд не отдали за то, что сбежала, – даже год и день рождения изменила.

 

 

* * *

Хотя нашу семью коснулись репрессии, но моя мама и другие всегда защищали Сталина, говорили, что все плохое – это было рук Берии. Так они считали. Мой дядя во время войны попал в плен, от него не было никаких вестей, думали, что он погиб. Считался без вести пропавшим. И вот его отцу, моему двоюродному, получается, деду, который был тогда в ссылке, написали, что Борис пропал без вести, может, погиб. И Ехил, который в это время сам находился в ссылке, ответил: «Даже если он погиб, он погиб не зря. Он погиб за Родину, за Сталина».

 

 

* * *

Росла я на Украине, в селе, что в Винницкой области. Мама моя во время войны, когда я была еще у нее в животе, прятала евреев. Я помню бочоночек кофейного цвета, красивый такой бочоночек, исключительный! «Это, – говорила мама, – мне подарили евреи, когда я их перепрятывала, они мне с медом его подарили».

И соседка прятала. Нам бочонок меда подарили, а соседке – зонтик, а тогда зонтиков ни у кого не было! И потом, когда мы с соседкой пасли коров, она всегда с зонтиком ходила, одна-единственная. Это вот я помню очень хорошо! А отца на фронте контузило и его в плен взяли. А он из плена сбежал, говорит, что прокопали с товарищем ямку под сеткой, и когда шел дождь, ямка наполнилась водой, вот немцы и не заметили ее. «Когда прошел ливень, – рассказывал отец, – смотрим, немцы с собаками прошли дальше нашей ямки, а мы в этой ямке – только нос и глаза видны. Так и сбежали».

 

 

* * *

Как-то дядя поехал в командировку получать машину. И он друга, который тоже всю жизнь ездил в командировки, так как работал начальником отдела снабжения, спрашивает: «Сережа, а что ты привозишь жене из командировок?» Сережа ему отвечает: «Грязные трусы и майки». Дядя пробыл в командировке две недели, и все-таки привез жене отрез и туфли. Как-то умудрился купить с командировочных денег. Оказывается, он жил в Нижнем Новгороде в заводском общежитии, не тратился на гостиницу, питался в заводской столовой. Расходовал всего 12 копеек в день. Рассказывал: «Я приходил в заводскую столовую, брал два стакана сладкого чая, черный хлеб стоял на столах – был бесплатным. А справа, как заходишь в столовую, стояла бочка с черной икрой. Бесплатной!». Так и питался!

 

(Продолжение следует)



Автор: СВЕТЛАНА АНОХИНА

Оценить статью

Метки к статье: Светлана Анохина, Журнал Дагестан, Дагестан, Написанному верить

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

Добавление комментария

Имя:*
E-Mail:
Комментарий:
Полужирный Наклонный текст Подчеркнутый текст Зачеркнутый текст | Выравнивание по левому краю По центру Выравнивание по правому краю | Вставка смайликов Вставка ссылкиВставка защищенной ссылки Выбор цвета | Скрытый текст Вставка цитаты Преобразовать выбранный текст из транслитерации в кириллицу Вставка спойлера
Введите два слова, показанных на изображении: *

О НАС

Журнал "Дагестан"


Выходит с августа 2012 года.
Периодичность - 12 раз в год.
Учредитель:
Министерство печати и информации РД.
Главный редактор Магомед БИСАВАЛИЕВ
Адрес редакции:
367000, г. Махачкала, ул. Буйнакского, 4, 2-этаж.
Телефон:67-02-08
E-mail: dagjur@mail.ru
^