Главная > Литература, №3 март 2016 > Написанному верить 14

Написанному верить 14


3-04-2016, 22:44. Разместил: Redakciya

Написанному верить 14(Наш журнал продолжает публикацию фрагментов из разных интервью, в которых речь идет о Стране, Эпохе и Судьбе. Начало в № 1-12 за 2015 г., № 1-2 за 2016 г.)

 

 

 

* * *

Дядя с фронта вернулся неожиданно, никого не предупреждал. Ночью я проснулась и увидела, что рядом с подушкой лежит коричневая жакетка. Как же я обрадовалась, когда ее увидела! Больше заснуть не смогла, все сидела, трогала ее. По размеру она мне подходила. Но у родных не осмелилась спросить: «Это мне купили?» Мечтала о том, как я ее надену в школу, что, наконец, не буду оборванкой. Еле дожила до утра. А утром, когда все проснулись, мою жакетку отдали младшей двоюродной сестре. Ей было всего пять лет, жакетка была ей велика. Да и в школу она не ходила! Как же я долго плакала из-за этого. В моей жизни много тяжелого было, сын умер, муж умер. Много чего, но ту обиду, то свое детское горе я до сих пор помню.

 

* * *

Мне вспомнилась моя аварская прабабка. Как рассказывают старшие, с мальчиками дралась, по крышам бегала, курила трубку и ругалась матом. Моя тетя, папина старшая сестра, носит имя этой бабушки. Замуж за прадеда она вышла так – прабабушка, тогда еще молодая коза, бегала по стройке и наступила на гвоздь. Недалеко сидели ребята, среди них – прадед, который уже был влюблен в нее, но она воротила от него нос, так как он на несколько лет был младше. И вот она на одной ноге доскакала до ребят и в слезах умоляла вытащить гвоздь. Прадед сказал, что убьет каждого, кто до нее дотронется, а ей сказал, что вытащит гвоздь, если она при всех сейчас согласится стать его женой. Той, кажется, уже пофиг все было, и она согласилась.

Когда я услышала эту историю впервые, искренне удивилась: «И она, не желая выходить за него замуж, все равно сдержала обещание?» Тетя ответила, что «наверное, тогда данное слово много значило для людей».

 

* * *

Бабушка моя была образцом для подражания. Мужчин почти всех выбило, выкосило – остались женщины. Бабушка рассказывала много, как она жила, как их выселяли. Я думал, что если мне тоже придется такое пережить, я буду брать пример с бабушки, я тоже буду такой же выносливый, стойкий. У нее муж (мой дед) считался кулаком, так им сожгли дом и имущество, она с тремя детьми осталась на улице. Когда брат ее свекрухи забрал к себе, ихний дом тоже сожгли. Там был сельский Совет, и в нем закрыли 5 или 6 женщин, кушать не давали и грозили расстрелять. А бабушка сказала: «Расстреляйте, мне в один день умереть лучше, чем каждый день смотреть на голодных детей; давать им нечего, крыши над головой нет, дом мой сожгли, лучше мне умереть». Это было зимой, и ее сестра через решетки кидала им снежные шарики вместо воды. Не расстреляли, выселили их в Казахстан, и там она похоронила двух своих сыновей. Единственный ребенок остался – мама моя.

 

* * *

Дед все время, что в Казахстане жил, тосковал по родине; отец говорил, что все его детство прошло под рассказы о Дагестане. И уже можно было вернуться – умер Сталин, но деду трудно было решиться. У них было большое хозяйство, дом они построили, работу дед нашел себе хорошую. И, наверное, он думал: «Останусь, не буду ворошить». А когда отцу было 17 лет, он уговорил дедушку: «Давай я поеду, посмотрю на твою родину». Приехал, осмотрелся, ему понравилось здесь. И он сказал деду: «Давайте будем переезжать».

Они нашли дальних родственников и решили быть поближе к ним. Дед продал дом в Казахстане, послал деньги двоюродному племяннику и попросил его: «Купи мне что-то подходящее». А племянник был такой жуликоватый, он купил ему хатенку, остальные деньги то ли был кому-то должен, то ли пропил (он пил сильно, но дед об этом не знал). И вот они приезжают сюда и видят этот дом. «Даже не было забора», – вспоминает папа. А у них в Казахстане был кирпичный добротный дом, сад, скотины много. А здесь хатенка, земляной пол, крыша с деревянными подпорками, и они вынуждены были так жить.

 

* * *

Отца своего я не знаю, не помню. Ушел на фронт в 41-м. А мама мной беременная была. Ну и родственники отца ее выгнали. Они татары были и говорили всегда: «Нам не надо русскую сноху». Она с пузом этим огромным к своим подалась. Но и там мамина мама и дядьки ее тоже не приняли: «Нам он тоже, басурманин, не нужен. Отдай куда-нибудь ребенка и тогда приходи». Она ушла, и оттуда и живот свой унесла. Отец с войны вернулся, но нас не искал, не захотел, ему новую подобрали жену. Вот так и получилось, что при живых бабушках и дедушках, при стольких родственниках с обеих сторон мы с мамой жили как сироты. Мама крестила меня в церкви. А я, знаете, я себя отношу к мусульманской религии. Потому что папа был мусульманин.

 

* * *

Я когда маленьким был совсем, у нас в селе жила бабушка. Мы ее бабенькой называли. Она была одинокой. Эта бабенька раньше, еще до Октябрьской революции, была барыней. У ее семьи было производство – спиртзавод был и еще фабрика кондитерская. Ты вот ей конфетку даешь, так она рецепт любой конфеты знала. У ней муж и сын где-то потерялись: то ли за границу убежали с белыми, то ли погибли – в общем, она не знала, где они. А из их дома ее выселили, и она в нашу деревню прибилась. Жила у чужих людей в чуланчике таком. Что ела, даже не знаю. На селе без своего огорода тяжелехонько жить. Ну так вот у них, у православных, в среду и в пятницу не едят ни молочное, ни мясное, а мне как-то принесли конфеты «Золотой ключик». И я понес, думаю, бабеньке дам – ничего же про православие не знаю. Прихожу, даю ей конфету, а она говорит: «Нет, не возьму. Сегодня среда, грех эти конфеты кушать». – «Почему?» – «А в них молоко». А я говорю: «Ну ладно, пусть лежат, завтра съешь. В четверг можно». Вот такая вот она была. Не знаю, бывают ли сейчас такие люди.

 

(Продолжение следует)


Вернуться назад