Главная > Общество, Литература > Борис Бергер "Всюду жизнь"

Борис Бергер "Всюду жизнь"


11-11-2017, 15:26. Разместил: Makhach

Воскресение

Я верю, что я воскресну, и я буду опять я. Только ещё прекраснее. Я верю,что все воскреснут.

Воскреснет моя бабушка Сима. Такая добрая, толстая, спокойная. Полная любви и гордости. Когда она была маленькая, её звали Шейва. Но директор революционной школы сказал, что нет такого имени — Шейва.

— Шейва – значит Шура, – сказал он. — А Шура – значит Сима.

Так она из Шейвы Боруховны превратилась в Симу Борисовну. Она воскреснет и опять скажет мне дзенскую фразу с еврейским акцентом:

— У тебя голова, полная пустоты!

Воскреснет мой любимый дедушка Женя.

Гениальный человек-ангел. Генрих Соломонович Тоскарь.

Пригласит всех на обед в воскресение.

Воскреснет рано умерший от рака крови лётчик-испытатель дядя Саша, и они придут с тётей Раей, Игорем и Златочкой.

Воскреснут друзья и родственники, и мы все сядем за стол. И будет прекрасный бесконечный воскресный обед.

Воскреснет старший дедушкин брат — непутёвый дядя Мика, и придёт со своей женой — бабушкиной сестрой тётей Фридой. Все будут есть, пить и громко разговаривать. Мы включим цветной телевизор и будем смотреть фигурное катание. Воскреснут фигуристы и будут кататься.

После обеда половина людей расползётся по комнатам спать, а самые близкие останутся за столом играть в «кинга» и разговаривать. Только я буду не маленький, как тогда, и не старый, как сейчас. А такой средний и идеальный.

Воскреснет Дима Антонов и позвонит, и заедет за мной на машине, и мы поедем в центр. Воскреснет Невелюк и будет ждать меня на Армянской. Воскреснет Кормильцев и позвонит и скажет, что он приезжает во Львов на неделю... И вот мы уже идём на кофе на Армянскую... Летний ветер дует прямо в лицо и треплет наши фраки и бакенбарды, срывает наши цилиндры, но мы придерживаем их руками и держимся за руки. Ветру нас не победить!

Приходим в центр — на Армянку.

А там воскресли Буренин, Дмитровский, Волошин, Тимофеев, Аксинин, Шнурок, Майский, Кузя и многие-многие другие-другие... Все стоят, пьют кофе, разговаривают... Молодые прекрасные девушки смотрят на нас и весело смеются...

Бурлит городская жизнь.

 

  Борис Бергер   "Всюду жизнь" 

Где мои 17 лет?

Когда мне было 17, отмечал я новый год в городе Петрозаводске. Это столица Карелии. У меня там жил двоюродный брат Игорь. Крутой бизнесмен — городской любимец, который познакомил и подружил меня со всеми.

И понесло меня после семейных новогодних посиделок в ресторан «Фрегат». Ресторан был на корабле. И там гульбанили все знакомые брата.

И потрясающая барменша, бывшая стриптизёрша Галя по кличке ОСА. Красивая и развратная гурия.

Я влюбился с первого взгляда. Я читал в микрофон свои юношеские смешные стихи. А потом напился и устроил песни и пляски и чемпионат по армреслингу среди охраны. Победитель турнира — огромный охранник-вышибала, мой тёзка, тоже Борис, от радости и возбуждения метал в потолок табуретки и братался со мной.

«Кровавая Мэри» текла рекой и впадала в текилу.

Ночевали мы в ресторане на кожаных диванах.

А утром мы с Галей поехали в какие-то странные гости.

Квартира, где можно снять комнату для настоящего отдыха и безумной любви. И вот мы приезжаем, а там местные алколюди... Сидят и стол накрыт остатками еды от нового года, и тихое гостеприимство. Люди в возрасте. Везде висят старые железные довоенные игрушки ёлочные. Такие тяжёлые, реальные и очень красивые. Люди сидят тихие и мрачные, и все ждут открытия магазина, чтоб догнаться. Ну а мы им из ресторана привезли пару бутылочек. И все так радостно оживились.

Пошли разговоры: А вот вчера соседскую рыжую Надьку шуганули мы, шобы не тёрлась тута — в нашем дворе! А Федя мне грит, успокойся, б... А я ей говорю: ….й иди!

И такой тихий разговор в 7 утра. Карелия. Минус 37 за окном. Ватная, заснеженная, тихая советская зимняя благодать в глуши. И конечно же, внимание к гостям и ненавязчивая забота. И какая-то тётка, хозяйка квартиры, всё время говорит мне:

— Ты капустку лОжил? — с ударением на букву О.

Я говорю:

— ЛОжил!

— А лимон лОжил?

— ЛОжил!

— А сахар лОжил?

— ЛОжил, б… лОжил!

— Ну и, слава Богу! Кушай на здоровьечко!

Эх… А перина там была самая сладкая в моей жизни.



 

Таблетка

Когда мне было пять или шесть лет, умерла бабушка — мама моего отца.

Меня взяли на похороны, и я в первый раз в жизни увидел, как человека закопали в землю. И я понял, что мы все смертны, и что все мы умрём. Что я умру, и никуда от этого не деться.

Это было так страшно, так ярко, так пронзительно, что прямо там, на кладбище, у меня случилась истерика. Я рыдал и орал, рыдал и визжал, рыдал и орал.

Рыдал…

Меня откачивали, обливая холодной водой из кладбищенской колонки. Ночью я не мог заснуть, и тогда папа сказал мне, что когда я вырасту, изобретут такие таблетки, чтобы люди могли жить вечно.

Жить!!! Вечно!!!

Я успокоился и заснул.

А в шестнадцать лет я понял, что папа обманул меня, и таких таблеток не будет.

Это озарение случилось на трамвайной остановке в тот момент, когда передо мной закрылись двери трамвая. И я снова плакал ночью. Плакал ночью от горя. Как победить смерть?

С тех пор я решил себя не беречь.

Не беречь...

Не беречь.

 

* * *

В детстве я очень плохо ел. Особенно ненавидел манную кашу.

Мама мучилась, чтобы меня накормить, и придумала две педагогические истории.

Вариант 1

Мама моя родилась в Питере. И когда я отказывался кушать, она начинала рассказывать про питерскую блокаду. Про то, как люди голодали и умирали. Про то, как они ели крыс, кошек, собак и друг друга. Мне становилось страшно.

Я представлял себе, что я в блокадном Питере. Вокруг все умирают от голода, а у меня есть хлеб с маслом и каша. Тогда у меня появлялся аппетит, и я съедал мерзкую кашу за две минуты.

Вариант 2

Мама говорила:

— А ты знаешь, что когда тебя не было дома, к нам приходил мальчик Саша и говорил: отдайте мне Борин любимый пистолет.

— Что за мальчик Саша? — пугался я.

— Хороший мальчик, который хорошо ест! — отвечала мама.

— Ну а ты что ему сказала? — с ужасом спрашивал я.

— А я ему сказала: уходи, мальчик Саша! Я не отдам тебе Борин любимый пистолет, потому что Боря тоже хорошо кушает, — отвечала мама.

И напряжение спадало, и я начинал быстро поглощать пищу, чтобы оправдать мамины слова.

 

 


 

Детская травма

Как сказал Игорь Клех: «За творчеством любого серьёзного писателя всегда стоит какая-то детская травма».

Мне всегда казалось, что меня недолюбили в детстве, и я вырос недолюбленным ребёнком. Поэтому всегда искал любви и ласки.

Когда я вырос, любовь и ласка обрушились на меня как снежная лавина.

Мой папа Френк Заппа. А моя мама Будда Гаутама.

Нет.

На самом деле папа Корчной, а мама Елена Образцова. Это я дал им такие клички, потому что мама музыкант — концертмейстер оперных певиц и певцов, а папа очень любит играть в шахматы.

Несмотря на всю свою интеллигентность, в молодости мои родители были психологическими садистами. Когда я был маленьким и плохо себя вёл, родители устраивали мне такой спектакль. Меня ставили в угол, и папа садился за стол писать заявление в детский дом.

А мама диктовала: «Просим забрать нашего сына, Бориса Бергера, в детский дом, потому что он не слушается и плохо себя ведёт».

А я стоял в углу и рыдал от горя.

Жили мы в двухкомнатной квартире на пятом этаже львовской хрущёвки. Однажды я не выдержал и убежал в другую комнату. Открыл окно. Поставил тапочки на подоконник. И закричал: «ААААА-АААА-аааааа-ааааа!» — таким затухающим криком, как будто я выбросился в окно. А сам спрятался за шкаф и сидел тихо как мышка. Я был мал и наивен и, конечно же, папа быстро меня нашёл и надавал ремнём по жопе. Но в детский дом меня больше уже не сдавали. Так я остался жить дома и вырос в семье, как полноценный ребёнок.Только папа не разрешал меня целовать никому.

Ни маме, ни бабушке, ни дедушке. Вообще никому.

Чтобы я, не дай бог, не вырос пид…м.

Были у меня ещё две детские травмы.

Первый случай в 4 года летом. Гулял я с бабушкой и был в одних трусах, потому что было очень жарко. Рядом был скверик и горочка. Я залез на горочку и побежал вниз. И так разогнался, что не смог затормозить и упал в заросли крапивы. Я ревел как раненый бизон, я орал как бешеный марал, я визжал как свинья, которую режут. Я весь покрылся пятнами и волдырями. А бабушка слюнявила лопухи и подорожники и облепляла меня с головы до ног.

Второй случай тоже в 4 года, там же, но только зимой. В скверике была детская площадка и детская горка, чтоб съезжать вниз на жопе. Старая горка без перил на стартовой площадке наверху. Вместе с нами гуляла ещё одна пара. Тоже бабушка со своей внучкой. Девочка была моей ровесницей.

Мы одновременно залезли наверх и сцепились в смертельной борьбе: кто съедет вниз первым. Борьба была напряжённой, и мы, схватившись друг за друга, упали вниз с трёхметровой высоты в снег, а наши бабушки в этот момент упали в обморок. Никто не пострадал. Но, когда мы приземлились, девочка оказалась снизу, а я сверху, и в полёте я её описал.

Теперь я воспринимаю это, как свой первый сексуальный опыт.

 

 


Бог, в которого никто уже не верит

Когда мне было 15 лет, я занимался в театральной студии Татьяны Малиновской. Почему-то она решила поставить пьесу Вольфганга Борхерта «За дверью». Это пьеса, «которую не поставит ни один театр, и не захочет смотреть ни один зритель». Бог там выступает в образе беспомощного и слезливого старика. Но стариков у нас в труппе не было, и режиссёрское решение Малиновской было такое: Бога должен играть самый младший — маленький мальчик, которому никто не верит.

Самым младшим был я. И я играл. И говорил такой текст в начале пьесы:

Мастер: — Ого, да ты кто?

Старик: — Бог, в Которого больше никто не верит.

Мастер: — Ну и чего ты плачешь? Эк ведь! Извиняюсь!

Бог: — Потому что не могу это изменить. Они стреляются. Вешаются. Топятся. Они себя убивают: сегодня сотнями, завтра — сотнями тысяч. И Я, Я не могу это изменить.

Мастер: — Мрак, мрак, папаша. Полный мрак. Но сейчас в тебя никто не верит, точно.

Бог: — Полный мрак. Я — бог, в Которого никто уже не верит. Просто мрак. И Я не могу это изменить, дети Мои. Я не могу это изменить. Мрак, мрак.

Мастер: — Эк ведь! Извиняюсь! Как мухи! Эк ведь! Неладная!

Бог: — Ну что Вы всё время так мерзко рыгаете? Просто ужас!

Мастер: — Да, да, отвратительно! Совершенно отвратительно! Профессиональная болезнь. Я – Похоронных Дел Мастер.

Бог: — Смерть? А ты прекрасно выглядишь! Ты теперь новый бог. В тебя они верят. Тебя они любят. Тебя боятся. Ты реальна. Тебя никто не отрицает! Тебя никто не хулит!

Боммм!

 

Прошло 30 лет. Иногда я думаю, что это всё в жизни неслучайно.

Что-то такое есть или, по крайней мере, есть какое-то смутное ощущение.

И вспоминаю слова из этой роли: «Я Бог, в Которого никто уже не верит и Который никого уже не интересует».

 

   Борис Бергер   "Всюду жизнь"


Женщина, которая бежит

Признаюсь. Жизнь моя представляла собой проблему выбора между двумя простыми вопросами: «Жить следует для себя или для других?»

И здесь надо выбрать раз и навсегда — для себя или для других, и больше не нервничать, не париться, потому что «неделя для себя, а неделя для других» приводит к нервным расстройствам.

В 1996 году у меня случился роман. Я очень сильно влюбился в Москве. В прекрасную девушку. К этому моменту я был женат уже 10 лет. И вот я вернулся в Германию в состоянии стресса. Внезапно меня пригласили на выставку во Франкфурт. Фестиваль Франкфурт Музеум Шпилле. Русская мафия арендовала огромную поляну в центральном парке. Выстроили большую сцену и русский якобы павильон. Поставили 60 больших столов. Напекли блинов. Навезли контрабандной икры. И под культурную программу каждый час за столы садились 300 немцев.

Порция: 2 блинчика с икрой и рюмка водки — 15 евро.

Если среди вас есть экономисты, посчитайте прибыль за 4 дня.

2 копейки — мука, чтоб испечь блин, чайная ложка контрабандной просроченной икры и рюмка палёной водки. И я там жил и водку пил. По усам не текло потому, что не было усов и попадало всё прямо по назначению.

Я прожил там все 4 дня.

Артистов и музыкантов селили в цирковой лагерь известного американского дядьки. Кажется, его звали Гарри. Помню, что он плавал на корабле по Рейну с Бартеневым и показом одной из ранних чёрно-белых коллекций Андрея, прекрасной коллекции, которую я очень люблю.

Лагерь-кемпинг находился на окраине города. Гарри купил штук сорок больших трейлеров, в которых жили артисты. Рядом громадная палатка Цирк-шапито.

Там я репетировал с гимнасткой под слайдами, а по ночам ходил на мостик покурить и пострадать. Честно говоря, мне было очень тяжело от всего этого...

А в конце фестиваля, когда все разъезжались, я на секунду подошёл к административной палатке — 5 метров от автобуса, и у меня украли портфель со всеми слайдами и всеми материалами. На то время примерно на 5000 долларов...

Я в шоке метался по аллеям среди фестивальной толпы в нелепой надежде, что кто-то выкинул портфель. Потому что, ну кому нужны мои слайды?

Состояние истерическое. Я бегу по тёмным аллеям, заглядывая в кусты, и не могу остановиться — не могу поверить в такую лажу, не могу успокоиться, не могу до конца осознать своё горе. И вдруг, чувствую, как кто-то меня ласково шлёпнул по жопе. Поворачиваюсь. Стоит какой-то чувак, а с ним две красивые тёлки и одна из них, негритянка, говорит мне по-английски:

— Ау тебя красивая задница!

И они радостно и завлекательно смеются и говорят, типа идём бухать с нами.

Это вывело меня из коматозного ступора, нет, из истерического шока, и я расслабился. Плюнул на всё. Махнул рукой и перестал искать. Я мог бы пойти с ними бухать и трахаться, но я был влюблен, и мне было не до того. Горько мне было.

И в горести я поехал домой.

Примерно за час до дома в поезд вошла группа немцев от 40 до 60 лет. Они громко шутили, смеялись и пили белое яблочное вино. Одна немка, лет пятидесяти, села напротив меня и спрашивает: «Почему ты такой грустный? Почему такие печальные глаза?»

Я говорю: «Потому что пипец. В личной жизни пипец, в работе пипец и вообще полный пипец».

Она говорит: «Послушай меня. Знаешь, я кто? Я продавщица рыбы. 5 дней с утра до вечера я продаю вонючую рыбу. Я не живу. Я воняю рыбой и продаю её тупым торгующимся людям. Мой мужчина бросил меня. Ушёл к другой — более молодой. Наверное, потому что я превратилась в вонючую рыбу. Я чуть не спилась от горя. И только в выходные я отмываюсь, и мы с друзьями бежим. Бежим, нахрен, куда глаза глядят, и насколько хватает сил. А потом покупаем вино и едем обратно на поезде. Так что я живу только один день в неделю».

Это так сильно зацепило и пронзило меня, что я вспоминаю её по сей день.

Я приехал домой. Извинился. Собрал вещи и уехал в Москву. Но так и не развёлся, и не сделал другой любимой предложение. И вскоре наши отношения стали портиться. Я всё время чувствовал какое-то беспокойство. Какой-то грех.

Дочь растёт без меня в другой стране и т. д. Я поговорил с дочерью. Ей было 10 лет. Она плакала и страдала, что она ничего не может сделать. Тогда я забухал и сказал любимой девушке, что нам надо расстаться. Она плакала, от того, что ничего не может изменить, и просила снять квартиру. Говорила, что всё будет хорошо. Но я не смог. Тогда она завела себе молодого любовника, француза.

И вот тогда я начал умирать. Я делал всё, чтоб её вернуть, но было уже поздно. Она сказала мне самые страшные слова, которые я слышал в жизни, — она сказала: «Отпусти меня».

Я умирал полгода. Я ловил их по клубам, от боли в сердце у меня подкашивались ноги. Я напивался и метелил француза. Друзья оттаскивали меня и спрашивали: за что? Я отвечал: за Пушкина.

По выходным я начал бегать. Пьяный. Я начал бегать, как та женщина — продавщица рыбы. И вдруг, в один прекрасный день, в начале лета, меня отпустило. Я вышел на улицу и чувствую, б… отпустилооо!!!

И я сказал: «Спасибо, Господи. Спасибо! И прошу тебя, Господи, я уже взрослый мальчик, и я со всем справлюсь, только вот этого больше не надо!». Был прекрасный тёплый день, и я пошёл в клуб «Пропаганда» пить пиво.

Сел за столик. Заказал свекольник со льдом и сметаной и пиво. Полумрак.

Странная музыка типа фанка-джаза-делик. Перелистывая «Дизайн иллюстрейтед» с моим последним проектом, я боковым зрением увидел, что на меня смотрит красивая девушка с удивительно красивыми глазами.

Наши взгляды встретились. И пипец — всё закрутилось по новой.

«Опасное дело — к кому-то привязываться. С ума сойти, до чего от этого бывает больно. Больно от одного лишь страха потерять». (Марк Леви. Похититель теней).


Вернуться назад